Приметы вещей
Говорят, память — это последнее, что исчезает перед исчезновением дыхания.
Странное открытие сделала для себя сейчас. Оказывается, свое детство и юность я помню гораздо лучше, нежели все, что происходило с моего приезда в Новосибирск.
Примерно с моих двадцати лет воспоминания все больше размываются, приближаясь к настоящему времени. Я смутно помню свои ощущения и эмоции прошлого года. Так же нечетко — что мне дарили недавно на день рождения или на Новый год. Но ярко помню почти все предметы из своего детства.
Вот, например, одну игрушку вспомнила сегодня. Будто фрагмент кинопленки мелькнул в голове. Папа держит ее одной рукой, показывает возможности, а я сижу у него на другой руке. Это небольшая круглая площадка с дырочками, на которой стоят по краю несколько металлических курочек. «Пуповина», незаметная детскому глазу веревочка, прикреплена к животу каждой курочки. Веревочки проходят сквозь отверстие в центре площадки и собираются все вместе в сноп, который заканчивается утяжелителем.
Папа слегка двигает площадку в воздухе — так, чтобы утяжелитель двигался по кругу, — сноп веревок приводится в движение, принуждая курочек «клевать» зерно. Папа смотрит на утяжелитель, я смотрю на курочек.
Мышцы моей души достаточно накачены, чтобы спокойно перечислять эти предметы и дальше. В первой половине жизнь учит сложению, во второй — вычитанию. Уроки сложения длятся до тех пор, пока ты — песок в верхней части песочных часов.
Были у нас такие часы, только не песочные, а обычные. Они заводились, чтобы соблюдать распорядок дня. Мы их купили с мамой на рынке Ивановки, а потом они поехали с нами на Горный. Часы киргизские, а мелодия русская.
Каждый вечер мама заводила их на пять часов утра. Эта мелодия — первые звуки, которые мы слышали ежедневно, когда мы после сна еще не вспомнили себя, не натянули на себя, словно платье, привычный образ.
Мелодия начиналась бодро, как будто часы торопились рассказать свою историю до того, как их перебьют, нажмут на горло.
«Степь да степь кругом», — сообщают они, а мы и так знаем это, бывалые. В окне — темно-синий снег. А где-то там, за домами, прыгает зайчик, который передает мне всегда подарки, где бы я ни находилась.
«Путь далек лежит» — да, сейчас все мы, рабочие и школьники, одновременно выйдем из своих домов и пойдем на автобусную остановку.
«В той степи глухой умирал ямщик» — а вот это удар ниже пояса, мы и сами знаем, что не бессмертны.
На том фрагменте мелодии, где подразумевались слова «а коней моих сведи к батюшке, передай поклон родной матушке», часы делали значительное ритенуто, а мама окончательно просыпалась, шла на кухню и ставила чайник на маленькую электрическую плитку.
Часы никто не выключал. Все знали, что скоро их песенка будет спета. Или послушать хотели лишний раз, еще и еще, очаровываясь эффектом замедления, разрушения композиции. Энтропией.
Когда часы выдавливали последний катрен «про меня скажи, что в степи замерз, а любовь ее я с собой унес», механическая мелодия замолкала на слове «замерз», потому что про любовь вслух говорить не принято в нашей семье. И в этой степи, что находится внутри часового механизма, — тоже.
Пусть нас однажды занесло не в ту степь, в киргизскую степь, никогда не поздно начать все с нового снега.
Мамины духи. Кажется, они никогда не заканчивались, этот пузырек стоял на своем месте всегда, пока я жила на Севере. Диковинный аромат — так, наверное, пахнет Любовь Орлова и женщины, что на фотографиях в журнале по вязанию.
Маме эти духи подарил папа. Он любил сюрпризы, любил смотреть на нашу реакцию. Крышка духов напоминала шляпу Наполеона, а название «J’ai Osé» переводилось как «Я осмелилась».
Мама осмелится, но не сейчас, а когда сосуд опустеет.
Все-таки как ловко собираются ртутные шарики воспоминаний, когда разбит градусник!
Вот и про нашу розу вспомнила.
Поэты прославляют живые цветы, а мне именно эта роза казалась самым поэтичным символом любви. Она поведала мне о том, что за всем бытом и выживанием кроется нечто большее, чем печать в паспорте. Она висела у нас сначала в зале, а потом на кухне, над кроватью брата.
Однажды, когда я отвлеклась от себя, то спросила у папы:
— Это что за роза?
Ну да, глупее вопроса быть не может, когда эта роза висит у тебя под носом с самого рождения. Но с чего-то же надо начинать диалог подростку.
— Это я сделал для мамы, когда служил в армии, под Владивостоком.
Да, папа что-то и раньше рассказывал про службу в армии и при этом показывал татуировку на предплечье — контур самолетика.
— Между каждым из трех слоев оргстекла лежит серебряная фольга. Я их склеил, а потом отшлифовал, — продолжает папа, с нежностью трогая панно-стелу. — Видишь, получилась форма усеченной пирамиды. Это основа. Наклеил вот тут фотографии наши с мамой, а под ними — красное сердце, пронзенное стрелой. А саму розу смастерил тоже из оргстекла, три слоя лепестков тут… Я их нагрел, выгнул и посадил на железный штырь, прикрепив к основе. Подарил ей, когда вернулся…
Мне представляется сейчас, будто стираю жирную грязь с резьбы. Словно реставратор, оттираю ватным тампоном по сантиметру налет времени с памяти. А дело-то хорошее, оказывается — становится видим сюжет всей картины, моей жизни, жизни нашей семьи.
А что это тут еще изображено, на этой фреске жизни? Ну-ка…
Это же радио! Про этот символ эпохи следует рассказать отдельно.
Наверное, во всех квартирах и домах на стене висело радио — небольшая пластиковая коробочка. Его никогда не выключали, часто и выключатель отсутствовал — можно только выдернуть шнур из розетки. Радио развлекало и просвещало нас. Под гимн в шесть утра просыпалась вся страна (вернее, подскакивала, учитывая торжественное вступление гимна), под «Пионерскую зорьку» школьники умывались и собирались в школу.
Мы с родителями и братом слушали захватывающие аудиоспектакли. Иногда по радио звучали симфонии, концерты. Целое событие для страны — выход новой песни одного из известных исполнителей.
Поздним вечером шел последний выпуск новостей, по окончании которого вновь звучал гимн и радио замолкало. Страшно остаться в этой тишине после двенадцати ночи. Поэтому все, и взрослые, и дети, старались раньше разойтись по своим кроватям.
Подразумевалось, что ежедневно все трудящиеся и школьники делают под руководством голоса из радио утреннюю гимнастику и, бодрые, расходятся по школам, заводам и фабрикам. Но мы все в семье вставали затемно, и основные силы уходили на то, чтобы выбраться из-под одеяла в день грядущий, в минусовую температуру комнат.
Поэтому родители и мы с Сережей просто слушали эту зарядку, завтракали под нее. Отец — супом, брат — хлебом с вареньем, я — чаем с одним печеньем «Юбилейное» (в хорошие времена). А мама не завтракала, она проверяла — все ли, что нужно, положили в портфели и брезентовый рюкзак ее дети и муж.
А теперь мы добрались до такого важного для каждого советского человека предмета, как телевизор.
Мамина программа похудания с 1984 года проходила под «Ритмическую гимнастику», когда на Центральном телевидении начали «оспортивливать» женщин тренеры, одетые в обтягивающие лосины и гетры, с повязками на головах. Мама тоже связала себе повязку и надевала ее, прижав свои мелкие кудряшки. Она стала краситься в бледно-рыжий, а иногда и в красный цвет, даже скорее свекольный. Когда только-только появилась эта программа, все советские граждане пришли в шок и от нарядов тренеров, и от их упражнений. Целомудренность понятия «зарядка» дала трещину.
«Тренерши» в спортивных купальниках или облегающих костюмах выгибались пантерами, размахивали ногами в лежачем и стоячем положении… Советские мужчины, и папа тоже, полюбили смотреть эту передачу. Счастливые обладатели магнитофонов считали великой удачей достать кассету с музыкой из этой программы, чтобы заниматься самостоятельно.
Проблема полноты актуальна для многих северных женщин. Возможно, причина крылась в дороговизне или отсутствии на Севере фруктов и овощей, в повышенном употреблении продуктов с высоким содержанием крахмала — хлеба, макарон, картошки. У некоторых людей проблема скрывалась и в генетической предрасположенности.
А может, это была такая защита от мира, холода, чувственности и излишней чувствительности, невнимания родителей — этот бронежилет из жира.
Между тем телевизор «просыпался» позже, в восемь утра, с выпуском программы «Время». После новостей показывали обычно художественный или научно-популярный фильм, потом включалась настроечная таблица, напоминающая витраж с геометрическим рисунком. Ее сопровождал неприятный непрерывный писк, будто к комару приставили микрофон. В какой-то момент ночи таблица сменялась серым мельтешением — это значило, что все, космический корабль в виде нашего дома вылетел в открытое пространство космоса, так я себе это представляла.
Днем по телевизору тоже включали эту настроечную таблицу. Наверное, чтобы школьники шли делать уроки перед мультиками. А мультики — одни и те же, виденные нами тысячу раз, — смотрели в качестве награды после всех выполненных домашних заданий и дел по дому.
По воскресеньям показывали передачу «В гостях у сказки». Она начиналась с волшебной мелодии Дашкевича из кинофильма «Там, на неведомых дорожках», а вела ее мудрая рассудительная тетя Валя. И все дети страны готовились к этому часу, ждали передачу целую неделю. Нам показывали сказку или детский фильм, обрамленный вступительной речью тети Вали и подведением итогов конкурса рисунков по сюжетам просмотренных фильмов.
Для малышей транслировали программу «АБВГДейка», где их учили считать и писать в игровой форме, а «учениками» по ту сторону экрана выступали клоуны. «Азбуку детям знать пора! Знать пора, азбуку знать пора!» — раздавалось в девять утра в воскресенье.
Два канала (они так и назывались — первый и второй), «живущие» в советских телевизорах, казались роскошью: «у нас аж два канала работают!». Да и сам черно-белый телевизор — мечта каждой семьи:
— Мы телевизор купили!
— А мы копим на него…
Цветных, конечно, люди еще не видели.
Мама рассказывала, что во времена ее детства телевизор вообще стоял лишь у одной семьи во всем поселке, и все жители приходили, когда хозяева пускали, чтобы узнать важные новости.
Кроме трансляции первомайской демонстрации, телевизор был «главным» и в новогоднюю ночь, когда показывали «Голубой огонек». А еще — во время Олимпийских игр. Соревнования смотрели все взрослые.
И это неудивительно. Спорт считался важнейшим звеном на пути к становлению и совершенствованию советского человека.
Взрослые находили и другие «отдушины». Мои родители любили «Клуб путешественников» с Юрием Сенкевичем. С 1986 года они смотрели КВН, а с 1987 года — программу «Взгляд» с Захаровым, Листьевым и Любимовым. Для брата тоже нашлись передачи по душе. Например, «До 16 и старше…».
В 1988 году маму утащил в пучину мыльных опер первый сериал, который показали в Советском Союзе,— «Рабыня Изаура». Да и мы, что греха таить, все вместе переживали за судьбу героини. После просмотра сериала многие стали называть свои дома или огороды «фазендами».
А вот телефон, конечно, в наш барак не провели. Если требовалось позвонить, вызвать скорую, например, мама бегала к знакомым.
Суббота и воскресенье — маленькие праздники для всех семей, и для нас тоже, если в эти дни родителям не приходилось идти на работу.
Вот мама достает из-под кресла металлический круг, состоящий из двух половин, нижней и верхней. Забавное изобретение для женщин СССР, впрочем, как многие другие тренажеры для лица и тела. В очередном порыве постройнеть мама кладет круг посередине комнаты и крутится под музыку, громко звучащую по радио: вправо-влево, вправо-влево, подняв руки перед собой и согнув их в локтях.
Счастливые времена.
Сейчас, нажимая привычные для себя кнопки управления на компьютерной клавиатуре, я увеличиваю масштаб окна-экрана. Угол зрения расширяется, но само изображение остается прежним. Я смотрю на себя. Скоро мне исполнится пятьдесят. Кажется, ничего, почти ничего в моей душе не изменилось по сравнению с моей шестилетней версией. Только мертвые мухи больше не огорчают, они рассматриваются как арт-объект. Только вата разноголосицы налипла вокруг меня так, что трудно услышать песню про степь и разглядеть каждую веточку мохового дерева.
И я понимаю, что есть только один способ очиститься от этой чешуи — вернуться к истокам. Не понять, а почувствовать. Не почувствовать, а соединиться, лечь мозаикой в нужные дырочки, чтобы открылась дверь в подлинность.
С какого времени мы вчетвером перестали быть нами — мамой, папой, Сережей, мной, — а стали функцией и вместо приключений выбрали стабильность, которая так и не случилась?
Ведь мы все были живыми… Мы рыли погреба, танцевали за дверью, разводили голубей и ели любовные конфеты. Мы жили детьми в снежном раю, несмотря на все невзгоды. Мы не боялись друг друга вначале так, как стали бояться потом.
И мне хочется начать эту историю с самого конца, чтобы прийти к началу. К ледяному кипятку, в котором впервые купали младенца. К подлинным ощущениям. К ноябрю с его морозным воздухом, который я глотнула, когда впервые закричала. И еще дальше, к самому тоскливому месяцу, февралю, когда вам — по двадцать пять и вы еще влюблены и создаете меня.