Два волка

Покажи их счастливыми
(вот пролог, три страницы),
Водомерка под ивами,
Рябь лучей на ресницах,
И валяй: гром над липами,
Лужа крови под ливнями,
Грязь на дальних дорогах…
Нет, не так. Пахнет сливами,
Три страницы пролога.
Покажи их счастливыми,
А потом их не трогай.

Воспользоваться ли советом Олега Ладыженского и закончить свое повествование на этом? Оставить главных героев там, в Советском Союзе, а меня — в моем детстве? Написать слово «конец», чтобы читателям оставить приятное послевкусие от рассказа о самой обычной советской семье.

Хочется сделать так.

Там, дальше, за этим водоразделом, начинается конфликт. Только что отстроенный дом дал трещину в стене. Может, фундамент сложен не совсем правильно? Не только фундамент семьи — возможно, и фундамент страны…

Мама осуждала папу. Она, главная в нашей семье, принимала все решения. С какого-то момента я стала понимать, что папа многого боится — людей, ситуаций, и всегда идет за советом к маме. Она не отказывала ему, но при этом, как бы в шутку, называла трусом.

Мечтатель, музыкант-самородок, мастер на все руки, мой папа терзался своими комплексами неполноценности, которые подчеркивала мама.

Ему бы развивать свою душу музыкой или увлечением моделированием, строительством, лечебными травами, а он, со временем загнав себя в угол, становился все более потерянным, а иногда и агрессивным.

Но можем ли мы кого-то судить в посттравматическое время? Можем ли мы вообще кого-то судить?

Травматическое прошлое тенью нависало над каждой отдельно взятой семьей. Плюс — коллективная травматическая память о недавней Великой Отечественной войне принуждала всех жить в ежедневном напряжении.

— Лишь бы не было войны! — эта фраза стала в то время молитвой каждого человека, большого и маленького. Мы смотрели на падающие звезды и произносили мысленно именно эти слова. Мы сжигали бумажку с желанием, кидая пепел в советское шампанское, и каждый знал, что написано у всех: «Лишь бы не было войны».

Мои родители, рожденные в 1950 и 1951 годах, — дети поствоенного времени. Мама рассказывала мне о своей бабушке Марии, которая работала в тылу в две смены; рассказывала про себя — про то, что ей, ребенку, всегда хотелось есть.

Два поколения война лишила фундамента, выбила опору из-под ног. Многие люди возраста моих родителей выросли в неполных семьях: их отцов забрала война.

Делая свои выводы из рассказов мамы о людях того времени, я понимаю, что выстояли, прежде всего психологически, люди, направляющие внимание на созидание: строительство домов, обучение детей, написание стихотворений, рассказов, симфоний, картин, изготовление качественных калош, выращивание урожая.

Те, кто выбрал опцию «обида» — на родителей или детей, на правительство, на супруга, на обстоятельства, — проиграли. Самый распространенный в то время вариант проиграть — спиться.

— Ты Близнец по знаку зодиака, — говорила мама папе авторитетным тоном, — это значит, что в тебе живут два человека, хороший и плохой. Этим и можно объяснить твои «перевоплощения». И поэтому ты не умеешь сам принимать решения, а держишься за мой подол — один из близнецов говорит тебе одно, а другой — другое.

Вообще-то, несмотря на мой скепсис по отношению к астрологии, все это звучало правдоподобно.

— Я мечтала о сильном мужчине, а не еще об одном сыне! — продолжала мама.

Вот и осуждение. Так трудно сохранить здоровый баланс в семейных отношениях, особенно если люди живут вместе несколько десятков лет, когда обид друг на друга накопилось воз и маленькая тележка.

Как научиться не срывать досаду и боль на близкого человека, когда не можешь ответить тем, кто тебя действительно обижает? Когда кажется, что мир «ставит палки в колеса»? А это только первая ступень. Вторая ступень — научиться доверять друг другу по-настоящему и помогать реализовать то, к чему каждый стремится. Но как?

Может ли нищий, запуганный относительно недавно закончившейся войной, до сих пор практикующимися доносами, бесконечными инфляциями и сменой курса правительства человек думать о развитии души?

Вот рядом с нами в нашем поселке еще живут бывшие заключенные ГУЛАГа, несколько пожилых людей. Те, кому некуда ехать. Те, кто забыл, как это — жить вне Севера. Их почти никто не замечает, они тише воды, ниже травы. Хотя и другие старики мало заметны — они как бы прозрачны, невидимы для деятельных молодых. Им уже нет необходимости чего-то добиваться: хорошей работы, любви, денег.

Конечно, живое существо ко всему адаптируется: животные научаются жить с капканом на лапе, рыбы — с пластиком в желудке. И мы научились жить в бывшей конторе в шестидесятиградусные морозы (было время, что и без еды). И даже чувствовали себя счастливыми.

Когда есть мечта (например, уехать «на материк») — только тогда можно выжить в тех условиях. Горный — это не Магадан, где более теплый климат. Это обдуваемый со всех сторон поселок временщиков, как называли золотодобытчиков.

Может ли человек думать о духовном развитии, если он находится в опасности? Нет, конечно. В такие моменты всю энергию забирает включившийся инстинкт самосохранения.

В каждом из нас живет «зверь», большой или маленький. Самая трудная задача — увидеть его, признать. Только после этого можно наладить с ним диалог и начать меняться. Многие назовут эти мои слова сектантством, мол, как надоели эти благостные люди, оторванные от жизненных реалий! Но я не состою ни в какой секте, а просто наблюдаю и делаю выводы на протяжении своей жизни.

Из-за этих папиных состояний агрессии — в детстве я видела их нечасто или вычеркнула из памяти — мама постоянно заводила речь о разводе. Но, с ее слов, сдерживающим фактором всегда были мы, дети.

Пока пишу этот текст, эти воспоминания, где-то там, на заднем плане, зудит мысль: а что если все это — лишь моя интерпретация событий? Ненадежность памяти — серьезная помеха при желании объективности. Память — зыбкие пески. Она у каждого своя, как истина. Вот бы разложить события и чувства, подобно кубику Рубика, на шесть сторон, по цвету!

То, что папа не серьезный взрослый, а такой же, как я — не то чтобы ребенок, а, скажем, неповзрослевший взрослый, — я поняла позже. Когда однажды вернулась домой из школы раньше времени.

В тот день дверь оказалась не запертой изнутри на железный крючок. Обычно, если кто-то из нас пришел домой, закрывался изнутри, а мы все стучались. Громко играла музыка, а папа, как какой-то мальчишка, по-дурацки танцевал под нее голый.

Я его окликнула несколько раз, и он, услышав мой голос, растерялся, замер, затем метнулся в спальню, вышел одетым и посуровевшим. Он выключил музыку и ушел на улицу по каким-то своим делам. Раньше я никогда не видела папу танцующим. Позже он танцевал, когда уже стал седым, сам и с мамой: тогда они уже не боялись показаться смешными.

«Жили-были дед да баба, ели кашу с молоком. Рассердился дед на бабу — хлоп по пузу кулаком!» — считаемся мы с ребятами на улице. На ком считалка закончится, тот и пойдет «отпрашивать» погулять подружку, наказанную родителями.

Никто из нас даже не задумывается про этичность «хлопания» бабки по пузу дедом. Что ему не угодило в каше с молоком? Может, каша была с комочками или молоко прокисло? При всем блеске демонстраций, утренних зарядок, перевыполнения планов, наверное, в каждой семье случались скандалы, в каждом человеке сидел такой рассерженный «дед», у которого вдруг заканчивался заряд в «терпелке», и он срывался на близких. А на ком же еще срываться?

Как знать, если бы мои родители развелись в тот момент, то, может быть, все — и мама, и папа, и мы с братом — со временем стали счастливее? Может быть, финал вышел бы другим и наступил не так скоро?

Во время их ссор мне всегда хотелось подойти, взять их за руки, сцепить мизинцами и сказать еще одно детское заклинание, пусть и не логичное, но действенное:

— Мирись, мирись и больше не дерись, а если будешь драться, то я буду кусаться. А кусаться ни при чем, буду драться кирпичом…

И тут про драку, да еще и кирпичом! Пожалуй, ни один поэт того времени настолько мастерски не оперировал смыслами, как народные советские детские заклинания, пусть подчас и нелогичные. Они, словно вирус, неведомым образом моментально передавались из одного уголка СССР в другой, даже в самые глухие деревни.

Наверное, многие слышали индейскую притчу о двух волках. Старый чероки учил своего внука:

— В каждом из нас идет борьба, — говорил он мальчику, — это ужасный бой между двумя волками. Один — черный — олицетворяет гнев, зависть, печаль, сожаление, жадность, высокомерие, жалость к себе, чувство вины, негодование, ложь, гордыню, превосходство и эго. Другой — белый — несет радость, мир, любовь, надежду, спокойствие, смирение, доброту, доброжелательность, сопереживание, щедрость, истину, сострадание и веру. Оба волка постоянно борются внутри каждого из нас.

— Какой же волк победит? — спросил внук.

— Тот, которого ты кормишь! — ответил старый чероки.

Но у этой притчи есть и альтернативное окончание, полная версия:

— Какой же волк победит? — спросил внук.

Старый чероки ответил:

— Если ты кормишь их правильно, они оба победят. Понимаешь, если я хочу кормить только белого волка, черный будет поджидать меня в каждом углу, он всегда будет зол и будет всегда сражаться с белым волком. Но когда я его признаю, он счастлив, и белый волк счастлив, и все мы побеждаем. Потому что у черного волка есть много качеств — упорство, мужество, бесстрашие, воля и стратегическое мышление. Эти качества нужны мне время от времени, их не хватает белому волку. Зато белый волк умеет сострадать, заботиться, обладает силой и способностью распознавать то, что отвечает интересам всех. И белый волк нуждается в том, чтобы черный был на его стороне.

Если кормить только одного из них, будет голодать другой, и он станет неконтролируемым. И черное, и белое — часть чего-то большого, глубокого, и ты можешь слушать эти голоса из глубины. Это и есть жизнь.

Как ты решаешь взаимодействовать с противоборствующими силами внутри себя, так ты и живешь. Или моришь голодом одного или другого, или управляешь обоими волками!

Черный волк живет в каждом.

Своего «зверя» я начала замечать с пятнадцати лет. Тогда я подумала, что характер папы, его отрицательные черты передались и мне. Ведь мы с ним во многом похожи.

Но мой «зверь» — хитрый и ласковый, он проявлялся редко и этим усыплял бдительность. Пока я не очнулась лет в сорок и не ужаснулась его присутствию, вспомнив все случаи проявления агрессии или чрезмерной эгоистичности. Понятно, что большая часть таких проявлений — это самозащита, следствие неприятных ситуаций в прошлом. Но только наш выбор — ожесточиться в ответ на них или использовать как урок, с помощью которого можно выйти на новый уровень «квеста» под названием «жизнь».

«Ты можешь выбрать все, что угодно, но при этом будь готов ответить за последствия» — не помню, кто это сказал, но это так.

Сладостная, волнующая свобода в первой половине жизни оборачивается пейзажем, полным разбросанных камней, которые можно, наверное, собрать. Собрать и соорудить что-то полезное — дом или костровище, чтобы самому погреться и приютить того, кто заблудится.

Если бы все проблемы рассеивало магическое: «Куда фига — туда дым!»

«…О своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить». Это цитата из повести «Степь» Антона Павловича Чехова.

Что ж, хоть я и не считаю себя «оскорбленной и обиженной судьбой», а к своему прошлому отношусь бережно, преодолевая печаль, продолжу вспоминать.

Последние трепещущие листья на деревьях, мерцающая звезда на северном небе, протяжный вой бродячих собак, треск угля в печи… Так в поселок золотодобытчиков Горный Магаданской области Ягоднинского района в августе приходила осень. Впереди — девять месяцев холодов.

Почему его назвали Горный, если вокруг — одни лишь сопки? Можно пофантазировать, что все названия населенных пунктов заранее предопределены. Например, Чернобыль — Черная быль. Имя населенного пункта, мне кажется, уже таит в себе всю историю, всю его судьбу.

Для меня в названии Горный кроется отсылка к выражению «горний мир». То есть мир, содержащий в себе творческий замысел мира идеального, разумного. Это мир возвышенный и чистый, не поддающийся познанию человеком (в противоположность «дольнему миру», миру земному).

Конечно, всем покажется смешным или дерзким такое утверждение про крохотный колымский поселок. Что в нем такого особенного? Ничего. Он особенный только для меня. Тут был и остается космос моего детства — возвышенный и чистый.

Интернет сообщает, что в поселке давно никто не живет, что это оставленная людьми земля, как и многие другие поселки Колымской трассы. Но недавно брат мне рассказал, что там еще есть люди — бригада золотодобытчиков, оставшаяся осваивать новые, еще нетронутые месторождения. В брошенных домах они не живут, они построили себе времянки на местах промывки.

Каково это — попасть в поселок, дойти до своего дома, войти в него? Способна ли я вообще вернуться в детство, приехав в поселок? Но не в то детство, где мама с папой пьют чай. А в другое измерение — где над поселком стоит мертвая тишина?

Не способна. Нет столько моральных сил.

Пока писала этот текст, еще раз перелистала множество фотографий брошенных поселков Колымы, которые смогла найти в интернете. И нашла Горный. Наверное, кто-то из туристов ездил и сфотографировал. На этой фотографии — мой дом.

На переднем плане разбитая дорога со столбами и линиями электропередач. По правую сторону кусты, за ними виднеется моя река, холодная и каменистая. Старые деревянные гаражи закрывают магазин. А вот и мой дом-контора.

Как же я могла забыть, что этот дом — на двух хозяев, что он длинный?

Во второй половине жили тихие люди с мальчиком по имени Миша. Мальчик вроде бы даже с нами в автобусе в школу не ездил. У меня только одно воспоминание есть о нем, и то постыдное. Оно о том, как родители забыли дать мне ключ от дома, я пришла из начальной школы и не могла попасть внутрь. А так хотелось в туалет, что я пошла за дом и присела в кусты. Тут Миша и пришел. Имел право там ходить. Помолчал и ушел. А он мне нравился. Вот и вся история.

«За дом» — это то место, где папа мне построил домик для мышат. На фотографии этот кусочек земли тоже видно. Вот окна без стекол — это окна моей комнаты. А у этой стены, внутри дома, стояло пианино.

А самое удивительное на фотографии — это «слон». Слона-то я и не заметила! Совершенно забыла про него. Слон — это башня, самое высокое строение в поселке!

Как интересно устроена память: вычеркивает большое и оставляет сущие пустяки. Вероятно, для меня маленькой башня казалась слишком большой и не охватывалась взглядом полностью.

Ну да, точно. Квадратная башня с лестницей грязно-белого цвета. Вспомнила. Водонапорная? Мама запрещала нам с братом лазать по этой лестнице. А нам было так интересно — что там внутри? Но никто из местных никогда не входил внутрь.

Начальную школу заслоняют гаражи. По левую руку — сначала двухэтажный дом, где обитали «большие люди», администрация, а дальше по улице буфет, где работала мама. Он так и назывался буфетом, не кулинарией. Все, что по левую руку, на фото не видно, но оно там, за краем фотографии.