Горный
Именно поселок Горный Ягоднинского района Магаданской области стал моей осознанной родиной. Тут я жила, пока мне не исполнилось пятнадцать и я не уехала в Магадан.
Так вышло, что сейчас я, взрослая женщина, не могу, как многие другие, сорваться и встретиться лицом к лицу со своим началом, зайти в свой дом-контору, постоять там, где стояла тридцать пять лет назад.
Или даже рвануть глубже, по трассе, на попутках к своей колыбели, к Авроре. Праздно походить по поселку, поскольку я не помню, где именно жила наша семья. Поискать свои «секретики»…
Нет, дружок, не поедешь ты никуда. Ни Авроры, ни Горного давно уже нет на карте. Осталось блуждающее пятно воспоминаний: то в уме его обнаружишь, то в сердце, то под ложечкой станет тянуть от страха.
Ты и сам станешь таким пятном на карте чьей-то памяти. Если повезет.
Но только до того, как придет время менять вату на новую. И тогда память о тебе вытрясут в щупленькую траву, чтобы освободить место для нового праздника, новых блестящих елочных игрушек, нового предвкушения заведенного порядка в старом оконном проеме.
Если набрать в поисковой системе «поселок Горный Магаданской области», то можно найти несколько крупиц информационного золота. Главное — не нажимать кнопку «картинки» и «видео», не смотреть фотографии разрушившихся домов, невольно выискивая свой дом-контору. Не рассматривать групповые школьные фото, надеясь наткнуться на лица одноклассников, случайно затесавшихся в кадр. Не листать фото посторонних людей, надеясь увидеть (а вдруг?) брата, себя-школьницу, родителей.
Там теперь лишь ветер подметает по осени листья у останков домов, похожих на неухоженные надгробные памятники. Лишь иван-чай меняет сухие цветы на новые. Лишь короткое лето красит деревья в суровые оттенки зеленого, маскируя защитным костюмом место тишины.
В одноименную группу в «Одноклассниках» тоже лучше не ходить.
Трудно узнать в одноклассниках тех бойких отщепенцев, которыми мы, горнинцы, были. При кажущейся недружбе мы навсегда сплелись в один узор обстоятельств.
Их характерные лица северян смотрят на меня с фотографий, и я воображаю себе диалог, разговаривая то за себя, то за одного из них:
— Уехала, да? А мы продолжали мыть золото, только в других поселках. Некоторых из нас уже нет.
Не продолжайте, ребята, пожалуйста. Не высылайте мне стикеры, не добавляйте в друзья, не поздравляйте с днем рождения, это все пошло. Не будет уже ничего лучше того, что было между нами, — общего детства.
— Ты хоть бы зашла в наши фотоальбомы, посмотрела наши общие фото.
У меня все хранится в облаке, то есть в голове.
— Да-да, у тебя всегда была голова в облаках. Там, на фотках, между прочим, и ты есть. Посмотри, вспомни то, что профукала твоя память.
Что я там в себе нового увижу? Когда нас фотографировали, я старалась сделать губы как можно меньше, тоньше. Своей чувственности стеснялась, своих пухлых губ.
— Ну даешь! Пока. Свидимся еще.
Конечно, свидимся. И с вами, и с бабой Фаей. Только что мы скажем друг другу, если не нашлось слов в нашей верхней половине песочных часов?
Не удержалась, посмотрела фотоальбом одного одноклассника. Действительно нашла себя, хотя такой фотографии не видела раньше. На юную маму похожа. А всегда думала, что больше на папу.
«А что с Авророй?» — продолжаю расковыривать ранку, набирая в поисковой системе «Аврора». Найдено лишь одно упоминание (и то вскользь) о моем месте рождения.
На портале «Моя родина — Магадан. Наш взгляд на родные места». В разделе «Районы Магаданской области — Ягоднинский район — Одинокий» нашла абзац: «Ближайшими поселками к Одинокому были: вверх по течению реки Большой Ат-Юрях на расстоянии примерно 20 километров — поселок Аврора. <…> Своим возникновением поселок обязан россыпному месторождению золота, расположенному в бассейне речки Большой Ат-Юрях».
Мы, местные, кстати, произносили «Атурях». Вот и все упоминания.
Из статьи мы можем узнать, что первые сведения о золотоносных россыпях были получены в 1932 году. Поселок Одинокий появился в 1939 году, значит и Аврора примерно в это же время. Далее в статье приводятся факты о перевыполненных планах по добыче золота.
Мама мне тоже часто рассказывала об азарте людей в строительстве нового, лучшего мира, в огромном стремлении «выполнить и перевыполнить план» любой ценой. Что настолько сильно мотивировало людей той эпохи?
Мне это напомнило процедуру ингаляции, которую мне приходилось делать в детстве во время простуды. Родители варили картошку, усаживали меня на диван, напротив ставили стул с кастрюлей вареных клубней. Я склоняла голову, и меня накрывали одеялом. Полагалось так сидеть двадцать минут. Мне хотелось родителей удивить, помочь им. Поэтому там, под одеялом, я умудрялась почистить всю горячую картошку, чтобы родители перед ужином ее не чистили.
Теперь я понимаю, что за стремлением «сделать приятное» стояло другое, спрятанное желание: «Заметьте меня, любите меня, я достойна».
А что мотивировало старателей в то время перевыполнить план? Страх перед тем, имя кого даже вслух не произносят, а молча показывают пальцем в небо? Не имея в виду Бога. Или то же тайное неосознанное желание, возникшее впервые в детстве — быть лучшим, чтобы быть любимым? Или дело в искреннем желании построить идеальный мир?
Читаем дальше и узнаем, что во второй половине сороковых годов прииск имел три производственных участка, один из которых — в устье ручья Аврора, в двадцати трех километрах от центральной усадьбы прииска.
Безымянная жительница Одинокого так описывает этот поселок в свое время: «В семидесятые годы ХХ века в поселке Одинокий была начальная школа, медпункт, детский сад, клуб, библиотека, почта, магазин, столовая и баня».
На Авроре, мне кажется, имелось куда меньше благ. Начальная школа и библиотека там точно отсутствовали. Иначе бы брата не отправили на учебу в интернат Ягодного.
А вот в поселке Горный («на Горном», как говорили все местные жители) мысленно вижу и начальную школу, и библиотеку, и клуб, где показывали кино, и детский сад на возвышенности, справа от центральной площадки, и почту рядом с баней. А еще — магазин рядом с нашим домом и столовую, при которой позже буфетчицей работала мама.
Этот неизвестный мне поселок Одинокий очень похож по описаниям на наш Горный, словно брат-близнец. Вот что еще пишет жительница Одинокого: «Столовая три раза в день кормила жителей поселка и работников прииска, в основном ее посетителями были командировочные и холостые. Был магазин смешанного типа — с промтоварным и продуктовыми отделами. Снабжение товарами было хорошее. Исключение составляли только свежие овощи, в основном все было консервированное. Завоз продуктов осуществлялся со складов поселка Ягодное».
Это явно было до того, как наступил кризис. Потому что с какого-то момента по всей стране «снабжение товарами» встало. А до кризиса оно, конечно, осуществлялось. Но так как все товары перевозились самолетом («туда не ходят поезда»), то и стоили как крыло этого самого самолета.
Жительница Одинокого продолжает: «Баня поселка работала на угле и обслуживала население один день в неделю».
Ой, да, это верно! Надо рассказать про нашу баню подробнее…
«В эти годы в поселке было радио и телефоны. В 1975 году стало вещать телевидение. Все дома в поселке были деревянными, большая часть зданий — одноэтажные бараки. Было два жилых двухэтажных дома и двухэтажное общежитие. Отопление в поселке было централизованное».
Ну да, централизованное. Но только в двух- и трехэтажных домах, где жили руководители Горно-обогатительного комбината, бухгалтеры и остальные лица рангом выше, чем простые старатели. А работяги топили печки.
«В восьмидесятые годы ХХ века население поселка составляло около 300 человек. В 1995 году в поселке проживало уже около 150 человек».
Редели ряды… Удивительно, что вообще кто-то остался. Видимо, те, кто прожил там до старости, попросту боялись уехать.
Отследить бы судьбы «последних людей», проживавших в каждом из таких поселков.
«У большинства жителей были свои огороды и теплицы. В теплицах выращивали огурцы, помидоры, даже арбузы. В открытом грунте выращивали картофель, капусту, свеклу и морковь».
Фантастика. Что же мы тогда, если были огороды и теплицы, стояли в очередях, когда привозили сушеный лук или серые кусочки сухого картофеля, и страдали от цинги? Может, только жители Авроры и Горного такие ленивые, что не выращивали ничего, не выдалбливали весной ломиком землю под грядки? В самом Магадане, возможно, и выращивали овощи в теплицах, там климат гораздо мягче.
В нашем поселке люди будто сходили с ума, когда привозили «живые» овощи — мягкую свеклу и позеленевший картофель. Они расталкивали друг друга в очереди, чтобы принести домой «витаминов». Не помню, насколько дефицитными считались сухие овощи в пакетах. Даже если они и продавались, с какого-то момента у населения не стало денег, чтобы покупать продукты, из-за задержек зарплаты.
«Лежал впереди Магадан, столица Колымского края», — поет Михаил Гулько из всех магнитол дальнобойщиков, которые едут в ту или иную сторону Колымской трассы. При пятидесятиградусном морозе в машинах замерзает топливо, они встают посреди трассы и становятся для шоферов единственным спасением, шансом выжить. Главное — не пить спиртное, иначе тебе крышка.
Имя северной трассы, как и имя Бишкека, тоже менялось. Но Бишкек стал венчиком для взбивания кумыса, а трассе поставили конструктивистский штамп на сером бушлате кармы — М-56. Позже, смилостивившись, при замене номера приписали и человеческое слово. В итоге трасса получила имя Р-504 «Колыма».
Заключенные Севвостлага никогда не узнают о том, что создали путеводную нить. Создали дорогу жизни, по которой северянам доставляют топливо и продукты из региональных центров.
Когда в автобусе едешь по трассе, иногда между деревьями можно увидеть темные от времени кресты. Сначала я их не замечала. В каждом возрасте глаза выхватывают наиболее актуальное для тебя сегодняшнего. При этом все остальное лежит на полках «супермаркета» и не претендует быть увиденным. Оно просто есть.
Клубок раскручивается, и эта нить ведет путников от Якутии до Магадана, до Тихого океана. Я и сама десятки раз разматывала этот клубок.
— Здравствуй, тихий Тихий океан моих истоков, самый большой на Земле и самый древний, — говорила я ему по утрам, когда жила в доме, окна которого выходили на его часть, Охотское море.
Грунтово-щебеночная кожа дороги изредка прерывается асфальтированным бронежилетом. Она давно затянулась и спрятала под собой частные судьбы маленьких великих людей.
«Трасса, Колымская трасса, Магадана душа…» — играет мелодию песни папа, обнимая свой баян. Он, как и я, никогда не поет. Но слов из песни не выкинуть, они поются у нас в голове. Эти простые песни в стиле шансон невозможно даже слушать сейчас, настолько они олицетворяют дух времени, тоску людей по тому, что искали великие мыслители еще за несколько веков до них, по счастью.
В двадцать первом веке счастье почти полностью превратилось в маркетинговый товар.
Я сравниваю фотографии прошлой эпохи с фотографиями нынешней.
Мои родители и даже мы маленькие позируем, не улыбаясь, как есть. И даже не позируем, а замираем, чтобы кадр не смазался, из практичных целей.
Рассматриваю в интернете современные фотографии. Люди всячески демонстрируют свою радость, широко улыбаются, выбирают фоны подороже: это мы в ресторане (посмотрите какая еда — это потому что у меня есть деньги ее купить), это мы на Байкале (обратите внимание на новый горнолыжный костюм), а это — в Таиланде (да, мы успешны и очень счастливы).
Задумываюсь — а сумею ли отличить счастливых людей от несчастных?
Пересматриваю сотни кадров, выхваченных из интернета. Счастливые люди не улыбаются, не хмурятся, они вообще ничего не делают. Их лицо — безмятежно, как у ребенка, который еще не научился приспосабливаться.
Вернемся к Горному. Как видят птицы наш поселок с высоты? Разбросанные среди сопок кубики одноэтажных домов и несколько двух- и трехэтажных, в которых жили крупные и мелкие начальнички того или иного государственного учреждения.
«Дорогие начальнички, будьте спокойны, я уже возвращаюсь назад…»
Возвращаюсь на работу, на вахту, возвращаюсь в похожем на гулаговский бушлате, чтобы заработать на сухпаек для своей семьи. Или однажды купить дом в Киргизии.
Но «отсюда возврата уж нету», как пророчит тот же Гулько, и он совершенно прав. Колымский белый ад не прощает беженцев, он требует абсолютной любви.
«Негодяй, ты на воле растратил много тыщ на блистательных дам».
«Это да, — говорю, — гражданин надзиратель, только зря, — говорю, — гражданин надзиратель, рукавичкой вы мне по губам».
Времена не те, чтобы рукавичкой по губам. Но когда мы вернулись из Киргизии, нам дали самый «убитый» дом, определив родителей работать в поселке Горный.
Низкие потолки вросшего в землю старого дома не угнетали так, как глазки в межкомнатных железных дверях. Имелись и откидывающиеся дверные окошки с решетками. Дом явно был построен задолго до прибытия на месторождение первых старателей. Что выдавали в этих дверных окошечках, на кого смотрели в глазки?
Папа снова работал на бульдозере, а мама устроилась в котельную — кидать уголь и следить за печами. Она рассказывала, что это очень важная работа, что котельная дает тепло всем домам в поселке. Мы теперь проводили вечера вместе, потому что работали родители «по-человечески», их не загоняли на несколько суток в тайгу.
Подрастая, я чувствовала себя нелепым тушканчиком, хотя папа, называвший меня раньше тетеркой, повысил из-за возраста в звании и теперь называл лисичкой.
Лежа в кровати и рассматривая узоры на красном ковре, привезенном из Киргизии, я думала: «Вот бы расстегнуть молнию на своем теле и выйти из него прекрасным лебедем».
Моим любимым времяпрепровождением стали одиночные прогулки. Стоит пройти от дома мимо единственной в поселке помойки, железного ржавого бака, и повернуть к большому серому камню, сразу окажешься на сопке. А там уже можно идти хоть куда. Главное — если увидишь медведя, сразу убегать, это я помню, сто раз мне было говорено. Зимой может встретиться медведь-шатун. Он самый опасный. Но сейчас лето, шатунов нет.
На прошлой неделе, гуляя вокруг поселка, обходя его несколько раз, я видела, как медведь лазал по помойке. Я развернулась и ушла сразу — не маленькая уже.
Кажется, пришла. Вот он, мой мох. Или это другая замшелая поляна, не моя? Какая разница, тут почти везде мох. Ложусь на него животом, вытягиваю руки и прикасаюсь ко мху ладошками. Он пружинит, если живой. А если не живой, сухой, то сразу хочется его смять, чтобы услышать хруст.
Если бы я превратилась в Дюймовочку — в ту стройную девочку в цветке, которая нарисована на пластинке, — смогла бы гулять под этим мхом. Как будто он — деревья. Цветом мох похож на замерзшие деревья, а еще больше — на светящуюся панель в папином тракторе. Только мох не светится, а панель светится, потому что там фосфор.
Мох едят олени. Поэтому, если бы я стала Дюймовочкой, то увидела бы над собой большие оленьи губы, снаружи черные с волосками, а глубже — розовые.
Олень придет Гулливером в страну лилипутов и скажет:
— Это ты засунула пластинку со сказкой о Гулливере в конверт группы «Песняры?»
Но олень меня не съест, потому что он — мамин друг. Мама всегда поет про него песню. Просит, чтобы он умчал ее в страну оленью. Теперь мне тоже очень хочется в эту страну…
Начальная школа, где ждал меня второй и третий класс обучения, находилась через дорогу от нашего нынешнего «родового гнезда» — конторы с глазками на дверях. Школа — одноэтажный дом на площадке, размытой настолько, что весной, когда начинал таять снег, дом окружало «озеро».
Как-то родители ушли на работу раньше, брат уехал в среднюю школу в соседний поселок, а мне завели будильник. Под утро я увидела тот редкий сон, когда умеешь летать. Будто летаю я под убаюкивающие звуки «Степь да степь кругом». Как хорошо-то!
Проснулась, когда часы показывали, что начался второй урок… Быстро натянув одежду и сапоги (рановато мама их достала… или пора, если на улице снег и лужи?), я перебежала через дорогу и замерла.
В глубокой ледяной тарелке, наполненной серым супом лужи с клецками льдин, стоял школьный дом и смотрел глазами окон с немым укором.
Как мне пройти по узкой сколькой кромке? А деваться некуда. И я пошла. Когда возвращаться обратно было поздно, соскользнула в лужу. Карабкаться обратно на кромку льда смысла нет, я уже вся мокрая… Вода волнуется («я волнуюсь за тебя!»), плещет выше талии. Портфель с учебниками в руке, рука под водой.
Раздвигая свободной рукой льдины, плывущие навстречу, я приближалась к школе. Ходить по воде, не намокая, могут только те, кто полностью верит, что так и будет.
Все одноклассники собрались у окна. Чистые и сухие, они рассматривали меня с долей ужаса и сарказма. Когда, в конце концов, скользя по невидимому льду, падая и поднимаясь, я добрела до школы, на крыльцо вышла учительница и велела не заходить в помещение, чтобы ничего не испачкать, а плыть домой, обратно.
Я все думаю сейчас — насколько же интересны люди, способные превратить свою особенность в суперсилу! При условии, конечно, что человек не скукожится в детстве. Тогда он сможет переплавить себя — грязный золотой самородок — в авторское изделие, в украшение, созданное в единственном экземпляре. Или даже дерзнуть представить себя, самородка, и вовсе не обработанным: я такой, какой есть, полюбуйтесь на мою уникальность.
Вот эти все толстые подростки, очкарики, дети алкоголиков — те, кто всегда прячется на общих фотографиях; те, кого бьют ногами за школьным двором; те, кто боится своей странной чувственности; те, кто не умеет плавать и кататься на велосипеде; те, кто пишет стихи, но стесняется их прочесть на школьном празднике; те, кто встречается с папой только по выходным или вообще его никогда не видел; те, кто всегда гуляет один, — иногда они расстегивают молнию на своем комбинезоне неуверенности и выходят оттуда синими птицами, белоснежными воронами в другую реальность, собственноручно созданную, в страну оленью, в мшистые леса, в светлячковые деревья.
Но так бывает не всегда и не со всеми. Случается сбой в программе, и все зависает, и ты зависаешь сам между чередой знакомых действий.
Когда находишься внутри эпицентра цунами, кажется, что ситуация хуже некуда, что ничего уже нельзя изменить и впору выйти из игры, выключить компьютер, вырубить его некорректно. А потом, как-то незаметно, серпантинная дорога судьбы выносит твой пазик с крутого поворота на прямой участок трассы. Ты едешь и любуешься видами до следующего поворота, спирального загиба. И со временем ты понимаешь логику дороги, начинаешь приспосабливаться к ее ритму, заранее запасаясь силой, мудростью и баллами перед следующим витком.
Б-з-з! Спираль выпрыгивает из своей коробочки и ударяет тебя по лицу, превращая его в месиво. Все витки, все пройденные километры уже не имеют значения, этот черно-белый телевизор уже не заработает. Сама спираль уже не может сделать работу над ошибками, ее может сделать только наблюдающий, соучастник.
Был один фактор, который мешал моему сближению со сверстниками — все свободное время я проводила исключительно за чтением. Поэтому моим любимым местом кроме сопок стала библиотека при клубе.
В этой комнатке мир значительно расширялся, я путешествовала в разные эпохи и страны, а своими друзьями считала придуманных писателями персонажей.
Даже мои познания в деликатных вопросах происходили из книг, которые мне безоговорочно выдавала не любившая читать библиотекарша.
Мама приносила домой стопки книг — поэзию, прозу, драматургию, словари и справочники. Я помню то ощущение, когда мне, двухлетней, давали тоненькие детские книжки с большими буквами и рукотворными иллюстрациями советских художников. Бледные цвета картинок в книгах — такие цвета называют «чистыми» — завораживали меня.
От невозможности самой вот так же, как мама, смотреть в шуршащий белый прямоугольник тетрадки и непостижимым образом выуживать из ничего новые истории, я брала карандаш и рисовала петроглифы на всю страницу, бессознательно желая оставить след, пометить, сделать книгу своей.
Как я уже упоминала, мама выписывала десятки газет и журналов для взрослых и детей. В наш почтовый ящик почтальон плотно утрамбовывал журналы «Юный художник», «Музыкальная жизнь», «Моделист-конструктор», «Очевидное-невероятное», «Приусадебное хозяйство», «Костер» и «Комсомольскую правду» (для брата, чтобы подготовить его морально к вступлению в комсомол). Все издания и не вспомнить. Во «взрослых» журналах я не прочитывала все статьи подряд, но находила в каждом номере что-то интересное для себя.
Мы с папой изучали графики посадки овощей (какие овощи «дружат», а какие лучше сажать подальше друг от друга). Папа никак не мог осознать, что мы больше не можем из-за моей непереносимости жары вернуться в наш южный дом.
Разложив схемы из журнала на полу, мы с ним то конструировали рацию или кладоискатель, то изучали правила превращения фотопленки в черно-белые фотографии и, в конце концов, оборудовали домашнюю фотостудию.
Особенно меня увлек журнал «Музыкальная жизнь», из-за вкладыша с нотами. Я смотрела на эти закорючки и мечтала постигнуть музыкальный язык. Папа ноты не знал, но частенько брал в руки баян и, уйдя в себя на два часа, играл, подбирая на слух одну мелодию за другой. Он нажимал на круглые клавиши не только здоровыми пальцами, но и уже зажившей «головой» улыбчивого. А потом внезапно останавливался, молча складывал баян в футляр и шел колоть дрова или делать еще что-то по хозяйству.
Детство — это когда дети верят в чудеса, а родители планируют эти чудеса.
Однажды, вернувшись со школы, я прошла в свою комнату, села на кровать и посмотрела на противоположную стену: рядом с кроватью стояло новенькое лакированное коричневое пианино.
На Север мы возвратились без денег (но мы знали, что у нас есть где-то там большой дом, что мы его однажды продадим и купим квартиру в одном из городов). Несмотря на это, за первые полгода работы после нашего возвращения родители накопили нужную сумму и купили пианино. Папа, оказывается, специально ездил за ним в поселок Ягодное.
Меня приняли в первый класс музыкальной школы. Теперь после уроков в начальной школе я ездила в Оротукан в музыкалку. Сама, как взрослая. Повторилась эпопея с трудностями ориентирования, как в Киргизии. Иногда я по два часа ходила в поисках школы и, так и не найдя ее, ехала обратно домой.
Родители не контролировали ни мое обучение в начальной школе, ни успехи в постижении музыкальной науки. Если я считала нужным и интересным что-то рассказать, то с удовольствием выслушивали.
И вот мы с братом и другими ребятами едем в пазике в Оротукан. Бултыхаемся в пустом желудке машины. Мне кажется, что железное полое тельце пазика, как и мы с братом, трясется от холода. Едем по жуткой «костяной» трассе.
Мама рассказывала эту историю: там злой волшебник взял в плен всех умных людей и приказал им строить дорогу. Мне настолько ясно представляются кости под землей, что я всю дорогу делаю вид, что сижу на дерматиновом кресле, но сама незаметно привстаю, чтобы своим весом не давить лишний раз на кости, не ломать их.
Впереди, в лобовом стекле, небо полыхает разлитым брусничным вареньем. А я смотрю в свое боковое окно и вижу, как бурундуки стоят по краям дороги и машут нам вслед лапами.
Этими бурундуками родители меня троллили всю жизнь.
Как-то нам велели написать сочинение на классическую тему «Как я провел это лето». И я на голубом глазу так зафантазировалась, что написала про этих самых бурундуков, машущих лапами мне вослед. Прочитала сочинение родителям во время вечернего чаепития. Они, услыхав фразу про бурундуков, залились смехом. Смеялись так, что даже отклоняли головы назад и чуть приоткрывали рты. Я заметила, насколько разные у каждого из них зубы. В то время их зубы были все на месте, мозаика из замороженного молока. Это потом, спустя много лет, они уже не смеялись всем ртом, а лишь улыбались. Интересно, есть ли четкий конкретный день, с которого человек начинает лишь улыбаться, забыв про смех?
Мои два передних зуба как у кролика. На одном из них со временем незаметно образовалась удобная выемка для семечек. Зубы — папины, а привычка грызть семечки — от мамы.
Занятия в первом классе музыкальной школы носят ознакомительно-развлекательный характер, если это не спецшкола. Со второго класса начинается история из стихотворения «Милый мальчик, ты так бледен». Она начинается и никогда уже не заканчивается, если идешь по пути серьезного познания музыки. А до конца познать ее никак невозможно.
Папа, когда я училась в каком-то классе музыкальной школы, сказал:
— Твоя главная задача в жизни — окончить музыкальную школу и устроиться в Оротукан, чтобы работать там учительницей музыки. А иначе — придется работать в столовой Горного посудомойкой. Когда ты станешь учительницей, то будешь ходить с длинными ногтями на белых ручках и в красивом платье. Ты достойна самого лучшего. Учитывая, сколько мы с мамой намыли золота для страны, ты должна писать в золотой унитаз. И он у тебя будет.
«Зачем он мне?» — думала я, смутно представляя даже обычный белый унитаз, глядя на наше железное ведро-туалет с крышкой, которое папа периодически опустошал в овраг.
Тогда я молчала, размышляла об ужасах работы посудомойкой и нереальности папиных планов, где становилась учительницей музыки. Но теперь я бы возразила: «Длинные ногти и игра на пианино несовместимы».