Киборг

Мама опять стала плохо себя чувствовать. Мы сдали анализы.

«Онкология» — словно удар хлыстом, прозвучал диагноз врачей. Рак молочной железы. Еще в детстве меня ужасало это слово. Теперь — еще больше.

Началась долгая эпопея с анализами, очередями из людей с затравленным взглядом, операцией, облучением, несколькими сеансами химиотерапии, растянутыми по времени, клочками волос, страхом в маминых глазах и растерянностью. Даже не хочется это все описывать.

Я сняла дом — мы с Ксюшей сняли, — и мама стала жить со мной.

Прошло полгода.

Когда ей стало лучше, она вновь переехала от меня в квартиру брата. Она любила быть одна — читать, писать рассказы. Мама каждый день звонила и мне, и брату на Север.

В пять утра 14 мая 2012 года на мой мобильный позвонили и женский голос сказал:

— Твой отец сегодня умер от рака горла. На похороны не приезжай.

Это была Люба, папина женщина.

— Но почему он мне не сказал, почему не позвал попрощаться? Помириться… Ведь знал, что…

Но в трубке уже были короткие гудки.

Ему было шестьдесят три года.

Через полгода опять позвонила на мобильный Люба. Зачем-то просила мой адрес, и я дала. «Не осмелится же она приехать в гости, о чем нам с ней разговаривать? Наверное, она хочет выслать мне баян папы, его перстень — он же тогда говорил, что мне его оставит как память, — и фотографии… Любе ведь не нужны наши семейные фотографии».

Но никакой посылки не последовало. Через год позвонила и ее дочь Лида, опять спрашивала адрес. «Может, не смогли в прошлый раз, а теперь совесть замучила и решили все же выслать то, что мне действительно дорого?»

Ничего не выслали, а я сама не стала звонить, удалила их номера.

Года два после его смерти я почему-то не верила в то, что его больше нет. «Они с Любой меня разыграли, это злая шутка. Скоро он позвонит или, как в прошлый раз, внезапно приедет», — думала я и представляла его лицо, искаженное от ярости. Яна и Ксюша, обе его знавшие, почему-то тоже не верили в его смерть.

Мама иногда спрашивала о папе, в ее голосе я слышала обиду, но и сочувствие ему, зверю, загнавшему самого себя. Она спрашивала, звонит ли он мне теперь, после отъезда. Я отвечала маме, что ничего не знаю о нем. Не стала сообщать ей, что папы больше нет. Маме хватало своих напастей.

Когда Сережа летом пошел в отпуск, мы, помню, ехали с ним куда-то на его машине. Я попросила его остановиться, чтобы поговорить. Мы спустились к Оби на Речном вокзале. Сначала я мялась и как бы готовила его к новости, затем сказала.

С учетом того, что они несколько лет не разговаривали, я не ожидала от него эмоциональной реакции… Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Я обняла его, но, честно говоря, мы в ту пору еще и не научились обниматься.

Выходит, что Сережа любил папу, несмотря ни на что.

Когда через год пришел срок сдавать анализы, мама тянула с походом в больницу, а когда сдала — опять нашли онкологию, только на этот раз ниже. Мы прошли круги ада повторно. Мама снова жила в это время со мной. Она при своей крупной комплекции выглядела как желтенький жалкий воробей.

Еще через год, когда снова пришло время сдавать анализы, мама снова отказывалась ехать в больницу.

Вот так в одном абзаце можно описать несколько лет жизни.

Знающий — поймет.

— Мам, ты же понимаешь, что лучше раньше, чем позже. Надо идти, — уговаривала ее я. Но она отвечала, что если опять найдут что-то плохое, то она точно уже не будет делать ни химию, ни облучение, ни операцию, что силы ее закончились полностью. Тем не менее я заставила ее сдать анализы, и мы ждали результаты.

В мой день рождения мама приехала ко мне в съемную квартиру в гости на такси. Мы посидели и повспоминали веселые моменты из северной жизни.

— Юль, поиграй на пианино, пожалуйста, — попросила мама. — Я так давно не слышала… Сыграй «Матушка, голубушка…».

— Мама, у меня же тут нет пианино. Я часто переезжаю с квартиры на квартиру, пианино тяжело перевозить каждый раз. Оно стоит в выставочном зале, в «Большой Медведице», — ответила я и подумала, что, может быть, училась семь лет в музыкальной школе, четыре года в училище и пять лет в консерватории только для того, чтобы в этот момент поиграть маме…

— Жаль… Так жаль! Дочка, а почему ты перестала писать музыку? С тех пор как я заболела, ты не написала ничего.

Мама задала безобидный на первый взгляд вопрос, но для меня он был болезненным. Я и сама грызла себя изнутри, думая, что никакой я не композитор оказалась. А просто ремесленник и управленец витражной компанией, которая является не бизнесом, а еще одним пунктом в статье расходов. Заказов крайне мало, хотя мы как-то держимся уже несколько лет, но оплату за аренду мастерской и налоги никто не отменял. К тому же в компании работает несколько сотрудников, им нужно выдавать зарплаты, несмотря на отсутствие или наличие заказов.

— Мама, ты же знаешь почему… Потому что все эти годы я пытаюсь поставить на ноги «Индиго», чтобы выжить. Зачем вы купили этот дом в Киргизии, почему не купили, например, сразу в Новосибирске? Вы же планировали, что я тут стану учиться, что мы переедем в Сибирь.

— Скоро мне дадут в Новосибирске квартиру, обещанную государством как жителю Севера, и у тебя появится жилье…

Родителям, как северянам, по закону полагалась квартира в том месте, где они захотят. Родители выбрали Новосибирск, и я лично более десяти лет ходила и платила взносы за эту квартиру. А до этого мама сама их платила еще десять лет. Немаленькие взносы. Последние несколько лет ее очередь совсем не двигалась, она замерла на цифре «три».

— Мама, тебе уже не дадут квартиру. Никому мы не нужны. Ну почему вы с папой, словно дети, жили одним днем? Ну ладно, инфляция. Но ты же в последующие несколько лет все деньги тратила на ценные бумаги, на ваучеры, которые сгорели. Это похоже на игроманию…

— Но мы же выиграли в лотерею «запорожец». Я и подумала, что есть шанс наверстать…

— Мы выиграли, живя в другом государстве, в СССР. А пианино я увезла, потому что не до музыки мне. Потому что мы с тобой все эти десять лет ходим по больницам, все время что-то лечим. Поэтому у меня нет детей, потому что ты теперь мой ребенок!

Мама смотрела на меня и молчала.

— А ведь ты меня даже не целовала в детстве, ты переживала больше за Сережу, а про меня вы думали, что я замуж выйду, сама устроюсь и всех спасу… А я, может, из-за этого и замуж не смогла выйти, потому что это не чтобы стать счастливой, а как обязаловка. Только сейчас, когда ты заболела, мы стали близки. Что я сделала не так? Почему мне всегда приходилось доказывать тебе, что я достойна твоей любви? Почему ты мне высылала кулинарные рецепты в письмах, когда я ждала просто теплые слова?..

Мама протянула ко мне руки, но я не подошла.

— Устала, очень устала, выдохлась и не понимаю, кто я… — разрыдалась я.

Высказав это, я осознала, что на самом деле все десять лет живу в страшном напряжении и ежедневном страхе за маму. У кого болел кто-то из родителей, тот знает, что это гораздо тяжелее, чем болеть самому.

Страшное слово «выгорание» — оно настигло меня.

Черная полоса — это больничные дороги длиной в десять лет и полная беспросветность в будущем, когда я перестала слышать себя и свою музыку.

Мама тоже заплакала. Вернее, слезы просто потекли по ее щекам. Она чувствовала себя виноватой. И я чувствовала себя ужасно виноватой, что сказала все это моей любимой, больной, изможденной маме.

— Да если бы не ты, у меня не было бы этих дополнительных десяти лет. Это ты мне их подарила, потому что заботилась обо мне, Юля… — сказала она тихо, легла и отвернулась к стенке.

— Мама, прости, прости! Я не это имела в виду, прости меня за эти слова! — Я легла рядом и обняла ее. — Прости меня, мамочка, я сорвалась…

У мамы заболела голова, утром она уехала к себе домой. Результаты анализов пришли мне на почту. Плохие. Мне нужно было сказать об этом маме, чтобы принимать меры. Я позвонила ей уже поздно вечером.

— Я так и знала, — произнесла она спокойным голосом.

Через несколько дней она позвонила и сказала, что упала и не может встать. Мы с Ксюшей, бросив работу, помчались к ней, позвали кого-то из соседей на помощь, подняли маму, уложили ее на кровать.

Я вызвала врача, и он сказал, что вроде инсульта нет.

На столе мамы стояла банка консервов с воткнутой открывашкой. Выходит, хотела есть и не смогла найти силы, чтобы открыть.

— Мам, поехали обратно ко мне? — предложила я ей.

— Нет, я пенсию жду, мне сейчас нельзя уезжать.

— Давай тогда сиделку найму, она еду приготовит, подаст, что нужно. Сама сейчас не смогу к тебе ездить каждый день. Нужно витраж доделать, чтобы сдать его и заплатить за аренду квартиры и салона «Индиго», а то выгонят отовсюду. Все звонят, ругаются.

— Посторонний человек в доме? Не знаю, я подумаю…

Мама на неделе позвонила еще три раза. И я все бросала, ехала ее поднимать, заодно и суп варила. На третий раз я, несмотря на протесты, позвонила по объявлению и наняла сиделку. Пришла женщина с хорошим, добрым лицом. Она ежедневно звонила мне, рассказывала, что приготовила и как мама себя днем чувствовала. Мама тоже звонила по несколько раз в день, жаловалась на головные боли, хвалила сиделку и одновременно сокрушалась:

— Стырит что-то, и не докажешь!

— Ваша мама меня обвиняет в том, что я серьги золотые у нее украла! — позвонила, не проработав и недели, сиделка. — Клянусь, что я не крала! Она меня выгнала, имейте в виду…

Серьги я нашла под маминой подушкой. Я стала замечать, что мама иногда переставала понимать, где находится. Она забывала значение некоторых слов.

— Сережа, что делать? — позвонила я брату на Север. — Нужно брать маму к себе, на постоянку. Кровать найти для лежачих больных, на колесиках, с подъемным механизмом.

— Не знаю… Решай сама. Но если ты ее домой заберешь, это значит, что должного лечения она не получит. Лучше бы в больницу.

Я попыталась устроить ее в одну из больниц, но никто не брал, все смотрели на ее предыдущие и свежие анализы, считали, что сегодняшняя ситуация — результат роста метастазов в голове. Надо было проверить, так ли это, но на МРТ маму не брали из-за большого веса.

Согласился взять маму только частный хоспис, где заботливо проводили поддерживающую терапию, кормили с ложечки и меняли памперсы.

— Сережа, что делать?..

— Отвези туда. Деньги я вышлю. Ты же не сможешь ее дома переворачивать, слишком тяжелая.

И я отвезла.

Однажды врачи встретили меня на входе и передали пачку денег:

— Ваша мама достала из бюстгалтера и разбрасывала их по палате.

Я вошла к ней, она лежала на кровати без одеяла.

— Мам, тебе жарко?

— Нет, в одеяле полно опарышей, они белые, мучнистые, хотят заползти в меня. А сегодня ночью в форточку лез тот парень, который Сережу обижал, помнишь? Он хотел меня задушить.

Думаю, это был все-таки инсульт. Один из маминых рассказов — про смерть матери после перенесенного инсульта. Про то, как дети ее сдали в больницу. Мама писала, будто о себе: «При инсульте резко нарушается мозговое кровообращение, человек выпадает из реальности. Люди поступают в неврологическое отделение в ужасном состоянии. Одна женщина рассказывала, что, находясь дома, резко впала в возбужденное, даже агрессивное состояние и перестала узнавать близких. Ее дочь сама была в истерике: “Мать сошла с ума”. Но, слава Богу, “крыша” встала на место. Вот что такое инсульт. И это еще по минимуму, без парализации. Ну а если парализует, пролежать “растением” можно несколько лет. Нужны для ухода силы, время и средства, а главное — сознавать: это наш долг — быть всегда рядом».

Может, стоило не отдавать ее в больницу, а дать ей уйти дома? Мне казалось на тот момент, что это бесчеловечно. Мне казалось, что есть шансы поднять ее на ноги. Вернее, я не думала об этом вообще, просто сражалась до последнего. Мы сражались вместе с братом. Так, как умели.

Спустя неделю врач хосписа сказал мне, что нужно отвезти маму в больницу, где есть оборудование, и сделать МРТ тайно, он решился мне помочь с этим. Я наняла специальную машину. Мы погрузили маму, которая находилась в бреду, отвезли ее ночью в больницу и сделали снимок.

Метастазов в голове не оказалось. Тогда врач сказал, что в хосписе не лечат, что необходимо перевезти маму туда, где у нее возьмут все остальные анализы и будут лечить. Но все больницы, уже даже с МРТ на руках, отказывались брать маму на лечение: не хотели портить статистику, как они говорили.

Взяла только одна больница, в Академгородке. В первый же день, приехав к маме, я увидела, что у нее на тумбочке стоит тарелка с минтаем — целым куском с костями.

— Она же не может есть такую еду, не может жевать! — Я пришла в ярость: никак не ожидала такого «лечения» в наших больницах.

Потом оказалось, что там «забывали» давать маме лекарства от давления, сахарного диабета и другие, которые раньше ее поддерживали. Даже не поднимали изголовье специальной кровати, чтобы мама побыла в сидячем положении и в легких не накапливалась жидкость. А еще, как оказалось потом, так и не взяли у нее никакие анализы. То есть, приняв мою маму, там сразу же поставили на ней крест и ждали, пока она умрет. Я поругалась с врачами и потребовала сделать все необходимые анализы, давать маме ее лекарства по списку.

Город готовился к празднованию Нового года: повсюду сверкали деревья и витрины, украшенные гирляндами. Пятнадцатого декабря я, как обычно, поехала в Академгородок к маме — навестить, приподнять кровать, чтобы она посидела, заняться с ней дыхательными упражнениями, протереть и покормить белковой смесью. В последнюю неделю у нее часто были галлюцинации, она лежала и бормотала опять про опарышей и воров.

Но в тот день мама находилась в ясном уме. Она посмотрела на меня безмятежными, как у ребенка, глазами, потянулась руками, обняла и поцеловала меня. А потом произнесла:

— Юль, давай поедем домой. Я надену юбку с цветами, и мы будем пить свежий чай.

Я ответила ей, что мы обязательно поедем, как только возьмут анализы.

— А Сережа уже едет ко мне? — спросила она.

— Да, едет, — ответила я маме.

— Я тебя очень люблю, доченька, — сказала она и тут же уснула.

«Если она спросила, едет ли Сережа, значит, понимает, что…»

Сережа приехать не мог, потому что в это время года не ходили паромы и не летали вертолеты из их поселка. Но он выслал деньги: в этой шарашкиной конторе требовали пять тысяч рублей за сутки, не считая лечения, — просто за койко-место.

Шестнадцатого декабря я весь день, зная, что маме все хуже, от трусости занимала себя подготовкой к выставке, где планировала участвовать с витражными сувенирами. И только поздно вечером поехала в Академгородок. Я боялась услышать самую страшную новость.

Те, кто не сталкивался с таким парализующим страхом за жизнь своих детей, родителей, супругов, могут мне сейчас сказать, что надо было с утра туда ехать и там сидеть…

Я приехала в больницу, вошла в палату и увидела, что мама спит. Спросив медиков о том, давно ли она уснула, я не получила вразумительного ответа.

Соседка по палате сказала, что днем она много рассказывала обо мне и моем брате — о том, какие у нее хорошие дети. Я начала прикрывать одеялом ее ноги и увидела, что пальцы фиолетовые. Позвала врача и спросила, почему так может быть.

— Может, замерзла, — ответила мне врач и начала громко кричать маме в ухо: — Ольга Николаевна, просыпайтесь, к вам дочь пришла!

— Не кричите, пусть спит. — Я взяла мамину прохладную руку и посидела рядом.

Мама не просыпалась, и через час я поехала домой.

Сразу после двенадцати ночи раздался телефонный звонок. Позвонили из больницы и сообщили, что мама умерла.

Брату каким-то чудом удалось прилететь на похороны. Кроме нас с ним, присутствовали мои подруги Яна, Ксюша и Таня. Они все знали маму.

— Будете смотреть, как сжигают?

— Нет.

— Вот урна. Там ее локон внутри.

Больше не надо было за маму бояться и переживать, просыпаясь в холодном поту.

Домой теперь можно было не спешить. Когда мама жила со мной и я задерживалась, она звонила и говорила:

— Юля, езжай скорее домой. Тут ждут тебя три горячих сердца!

Тремя горячими сердцами она называла себя и моих кошку с собакой.

Мама всегда отличалась чувством юмора. На все трудности и невзгоды она находила фразу, от которой хотелось смеяться. Когда у нее была одна почка, одна молочная железа, не было яичников, а суставы на ногах были искусственные, она шутила:

— Юля, ты видела в своей жизни киборга? Он перед тобой!

«У красоты нет иного источника, кроме странной раны, у каждого человека своей, скрытой или видимой, которую он прячет, хранит в себе, бережет и в которую погружается, когда хочет покинуть мир ради временного, но глубокого одиночества», — писал Жан Жене в эссе «Мастерская Альберто Джакометти».

Я заползаю в свою странную рану, скрытую на протяжении девяти лет, тщательно оберегаемую мной, но теперь оставляю рваные края открытыми, рискуя лишиться своего единственного убежища, убежища боли, и стать наблюдаемой сотнями любопытных глаз.

Мне нужно вернуться к маминой тайне, я не все рассказала. На самом деле подробности маминой первой любви я узнала после ее ухода.

Когда разбирала мамины вещи — что кому можно отдать (пальто, блузки, платья), — увидела ее любимую вещь, печатную машинку. До того как Сережа научил маму работать на компьютере, она всю жизнь печатала свои маленькие рассказы на этой машинке. Машинка хранилась в стареньком чемодане с уже не работающими замками. Я приподняла верхнюю крышку чемодана и увидела вставленный лист с одним напечатанным абзацем.

Не помню написанное на нем дословно, но смысл был примерно такой: «Я всю жизнь любила одного мужчину, всю жизнь ждала его. Но мы так и не встретились. Я не нашла в себе силы рассказать об этом нашему с ним сыну».

Прочитав это послание, я испугалась, что Сережа может о нем узнать. «Слава богу, что он не полез в машинку!» — подумала я. Но тут же пришла мысль: «Но ведь мама знала, что я в курсе. Значит, она оставила эту записку Сереже в надежде, что он найдет ее. Это признание — ему, а не мне».

«А зачем это запоздалое признание, — продолжала я эти размышления, — если погоды оно не сделает? Жизнь брата стабильна, настроение нормальное. Что с ним будет после такой новости? Вряд ли он предпримет попытки разыскивать отца по крови. Да и найти его невозможно, потому что мы не знаем ни его имени, ни фамилии».

«Пусть все остается как есть», — приняла решение я, взяв на себя ответственность такую же серьезную, как подписание бумаг насчет операций на маминых почках. И закрыла эту тему внутри себя.

Но не тут-то было.

Первые три года после ухода мамы — невыносимые. Я очень скучала по ней и буквально выла, лежа на кровати. Она не снилась мне. Ночами я старалась вспомнить какие-то мелочи из нашей жизни на Севере. Ведь я уехала от родителей, когда мне исполнилось пятнадцать лет, и воспоминания мои простирались, по большому счету, от моих пяти до пятнадцати. Всего лишь десять сознательных лет рядом с мамой. Да и большую часть этих лет я провела в круглосуточных яслях, в детском саду, в средней и музыкальных школах да за выполнением домашних заданий. Несколько смутных образов пришли из возраста до пяти лет. Еще возникли воспоминания о наших встречах с мамой на зимних и летних каникулах, во время моего поступления в консерваторию. Вот и все.

После трех опустошающих лет без мамы во мне что-то переключилось, можно сказать, в одночасье. Я что-то поняла и… из меня полились стихи. Пусть сначала угловатые, неумелые, но я чувствовала, как, выплескиваясь словом, наполняюсь смыслом жить. Спустя год после стихов вернулась музыка. Именно литература и музыка меня и вытащили.

Немного придя в себя, я вспомнила, что мама мечтала подержать в руках книгу со своими эссе, или, как она их называла, рассказами. А я ей обещала помочь. Правда, мы обе не знали, куда обращаться, сколько это стоит. А тут и развод случился, следом и болезни — не до книжки уже. Как-то раз, когда я приехала навестить маму в квартире Сережи, она усадила меня на диван, сама села за компьютер и прочла мне новый рассказ. А потом спросила:

— У тебя флешка есть?

— Да, всегда ношу с собой, — тут же достала я свою красную флешку.

Мама взяла ее и скинула мне папку со всеми рассказами.

— Я вчера все упорядочила, специально для тебя. Прочти, пожалуйста, все рассказы.

— Хорошо.

Позже мама примерно раз в месяц спрашивала, не читала ли я ее рассказы, но у меня не находились силы и время, и я честно в этом сознавалась.

Спустя три года после ее ухода я вспомнила про папку, открыла и начала читать. Я будто бы слышала живой голос мамы, все ее интонации! Как же раньше не догадалась прочесть! А ведь еще обещала издать…

Улыбаясь ее теплому юмору, врожденной деликатности, я перешла к очередному рассказу. Она мне его сама не читала. Именно в этом рассказе «В жизни раз бывает встреча» мама подробно описала встречу с мужчиной, с которым она познакомилась в неполные восемнадцать лет, сразу после окончания школы, когда вечно пьяный отец вдруг подарил ей в честь выпуска путевку на море. С мужчиной, ставшим ее первой и единственной любовью.

Он уехал, бросив ее одну на юге, вроде бы имея весомые причины и доводы: он был инвалидом и не хотел стать обузой. Конечно, он даже не мог предположить, что мама забеременеет. А тем более — что эта встреча повлияет на всю ее судьбу, вплоть до преждевременного ухода из жизни.

Читала, что онкология — болезнь, которая возникает из-за обиды на мир, на мужа или жену. Выходит, мама скопировала на мою флешку папку специально из-за этого рассказа. Она хотела, чтобы я поняла ее — как женщина и по-человечески.

Спустя три года после смерти мамы Сереже позвонили с незнакомого номера. Это звонил Николай, или Колька, как его любя называла мама. Он вышел на свободу и решил разыскать свою сестру, а разыскал Сережу.

— Серега, привет, это Колька, помнишь? Да… А мать твоя-то жива? Решил ее найти. Не жива? Ну что ж… Да, много времени прошло. А у меня все отлично. А Юлька как? Да ты что, надо же! А… Анатолий, выходит, тоже помер. Да ладно, не расстраивайся, он же не твой родной папка. В смысле? Ты ничего не знал? Тебе Ольга ничего не сказала? Ну дает! Ну ладно, я потом еще позвоню, а то, смотрю, ты в шоке… Ладно, пока.

Вот так Сережа и узнал то, что я хотела от него скрыть. Он тут же позвонил мне, и мы поговорили о том, что в наших отношениях этот факт ничего не меняет. Поговорили о том, что маме нашей нелегко было жить с нелюбимым человеком, храня свою тайну.

А если бы она нам рассказала, как бы мы восприняли? Думаю, что мы бы смогли это понять, а ей стало бы гораздо легче. Но я знаю, как тяжело разговаривать с людьми душами, как тяжело говорить откровенно, не боясь осуждения…

А что сейчас? Сейчас, когда мамы девять лет как нет, я живу в своем доме. Он куплен в ипотеку, с рассрочкой на двадцать лет. Сколько-то лет уже миновало.

Мы с братом мало говорим о маме: тяжело. Но иногда, когда брат приезжает в гости, мы можем вдруг оба что-то вспомнить, связанное с ней. Поделимся и тут же замолкаем…

— Мама могла бы жить в этой комнате, гулять тут, в огороде. Представляешь, как бы ей было хорошо здесь!

— Да…

Студии художественного витража «Индиго» — шестнадцать лет. Нашу мастерскую по-прежнему нельзя назвать бизнесом, исходя из специфики изделий, рассчитанных на любителя. Ее можно, наверное, назвать любимым хобби, и я не жалею о том, что занимаюсь им.

Три любимых дела — музыка, литература и витражи — дарят мне настоящую радость. Я опять научилась смеяться.

Родители были неправы, когда сокрушались, что ничего мне не оставили. Они подарили мне самое большое, что только возможно: мама — литературные способности, а папа — музыкальные. Мама научила человечности и честности. Папа — самому большому: прощать обиды.

Брат вышел на пенсию и опять живет в Новосибирске.

Дочь Сережи, Лиза, очень похожа на него и на нашу маму. Ей шестнадцать лет, и она растет хорошим человеком. Все, что я написала о нашей семье, я написала для нее. Мне очень хочется, чтобы она узнала о своей бабушке больше, узнала о ее поступках и характере. Они виделись редко и только тогда, когда Лисенок была еще маленькая. Поэтому я искренне надеюсь, что, прочитав это повествование, моя племянница никого не осудит, сохранит память об Ольге Николаевне и передаст своим детям.

Мамина могила с прахом находится на маленьком участке моего дома, в специальной беседке. Я подумала, что ей лучше тут, рядом, чем на общем холодном кладбище. Да и мне спокойнее. Если дом не продадут посторонним, может, и я лягу рядом когда-нибудь.

Всю жизнь проработать на Севере, утратить возможность ходить из-за стертых суставов на коленях, потерять почку, перенеся две онкологии, и так рано умереть из-за подорванного тяжелой работой здоровья — почему все это свалилось на одного человека?

Умереть без обещанной крыши над головой, простояв в очереди на квартиру, положенную северянам, в течение двадцати лет, выплачивая каждый год еще и взносы за эту мифическую квартиру из своей пенсии, и все эти годы быть третьей на очереди — разве это справедливо?

«Почему такая судьба выпала на долю моих родителей?» — этот вопрос я задаю себе и не нахожу ответа. Случайно ли, намеренно ли? Может быть, жизнь — лотерея, в которую они не выиграли? Может, и правда мама рассчитывалась своим здоровьем за грехи родителей и брата?

Выходит, у меня плохая наследственность со стороны и папы, и мамы. Иногда мне становится очень страшно из-за этого. Страшно вот так же мучиться несколько лет, убирать клочки волос с подушки, терпеть боль.

Но мама всегда говорила мне, что нужно доверять Вселенной.

— У тебя на груди висит ключик. Открой дверь — и мир сам позаботится о тебе, — говорила она. И сейчас это мое главное правило.