Магадан (окончание)

И сейчас мы поедем дальше по дороге моей памяти, «автобусом, на котором мы перемещаемся из реальности в мир фантазий и обратно столько раз, сколько необходимо», как выразилась о памяти психолог Элизабет Лофтус. Мой автобус — это колымский пазик.

Летом, незадолго до моего поступления, родители, возвращаясь с работы вместе, нашли на улице щенка.

— Ой, Толь, смотри, щеночек! Наверное, кто-то уехал на материк и выбросил его на улицу. Похоже, породистый. Маленькая собачка до старости щенок. Давай возьмем, а? Будет ходить на тряпочку, как кошка.

Это оказалась девочка. Родители назвали ее Крошей. Как только я увидела собачку, помещавшуюся на ладони, то поняла — не смогу с ней расстаться. Поступив в училище, я вернулась домой и до сентября канючила:

— Можно я заберу Крошу с собой, а?

— Ну как ты будешь оставлять ее одну в общежитии на весь день?

— Я что-нибудь придумаю!

Родители сдались и отдали мне Крошу, я везла ее десять часов в автобусе, в своей пуховой серой шапке с завязками.

И действительно — придумала. Завязав уши шапки, так что получилась сумка, я носила Крошу в училище, а там вешала в этой шапке на стену. Учителя смирились.

Пару лет Кроша вместе со мной получала музыкальное образование, пока не стала слишком активно подпевать на уроках. Пришлось отвезти ее обратно домой.

Родители иногда приезжали ко мне в гости, проделав долгий путь на автобусе. И тогда мы сначала распаковывали подарочки: брусничное и голубичное варенье, орешки, сушеные грибы, что-то из одежды, — а после пили чай, разговаривали и через несколько часов, в этот же день, родители уезжали обратно.

Сережа в то время учился в Магадане, в техникуме, на геолога. Он приходил ко мне в гости, с друзьями или один. А когда отучился, уехал домой, устроился, конечно же, старателем. У папы, судя по жалобам мамы в письмах, стали опять появляться вспышки агрессии. «Будто после твоего отъезда у него руки развязались», — жаловалась она.

Мама списывала проявления его характера то на знак зодиака (мол, в нем сидят два близнеца: один добрый, другой злой), то на нарушения в работе щитовидки. А часто и на его трудное детство — нелюбовь матери, отсутствие отца в семье. Мама опять собралась разводиться с папой.

Шло время. Мама однажды написала мне в письме, что Сережа вернулся домой с работы и застал их с отцом ссору. Отец был пьян, погнался за мамой с топором. Мама выбежала на улицу, отец — за ней. Сережа догнал отца, выхватил топор, скрутил папу и впервые постоял за себя и маму:

— Поднимешь руку на мать — убью, понял?

— Понял, — сказал папа и с тех пор утихомирился на какое-то время, присмирел и ходил тише воды ниже травы.

Когда я приехала на каникулы, мама призналась, что тот случай — не единственный. «Вот и замкнулся круг», — подумала я, вспомнив, как папа говорил на остановке Сереже те же самые слова насчет курева.

По накалу агрессии человека можно узнать о степени непереносимости его боли и обиды на обстоятельства. Мама увидела, что отныне в доме два волка, два лидера. Она велела Сереже отселяться. Сережа, экономный по характеру, накопил к этому времени денег и купил небольшую квартиру в Оротукане. В тот период все, у кого была возможность, особенно активно бежали из Оротукана и из других маленьких поселков на материк, и квартиры в полупустом поселке продавались недорого.

Переехав, Сережа увлекся горными лыжами — горнолыжный подъемник находился рядом с его домом. Вахты на прииске, в выходные — посиделки с друзьями и катание с сопки на лыжах. Вполне счастливая жизнь брата текла своим чередом. Когда появилась мода на джинсы-бананы, брат хвастался мне, что насобирал ягод несколько ведер, сдал в пункт приема артели «Майская», а на вырученные деньги приобрел обновку. Помню, что в ту ночь мне приснился сон, будто я с помощью волшебной палочки притягиваю все ягоды Севера в сотни ведер, привожу Сережу к этим ведрам и говорю:

— Это все тебе, братик!

Я была в квартире Сережи несколько раз, когда приезжала на каникулы. Там всегда все сверкало чистотой. Я понимаю это желание идеального порядка — после жизни в нашей развалюшке, где вещи лежали на спинках кроватей и стульев, когда невозможно хорошо отмыть крышки кастрюль от жира… К тому же мама работала на мужской, физически тяжелой работе — кидала уголь, мыла золото, часто в две смены подряд. Да и акцент в жизни она делала совсем на другом — на том, чтобы воспитать нас с братом человечными.

Когда приезжала на каникулы к родителям, я, можно сказать, без спроса наводила порядок в «киргизском» серванте (где в ящичках что только не лежало!), раскладывала вещи по шкафам. После моего отъезда родители месяц не могли найти вещи на привычных местах. Только через пару лет до меня дошло, что не стоит убираться там, где не живу. Что это их зона комфорта, их привычки, их быт.

Мама писала мне в письмах, что у них в целом все хорошо. Но квартиранты уже год не платят за аренду дома в Ивановке. Мобильных телефонов тогда, конечно, не было. Городского телефона в нашем киргизском доме — тоже. На телеграммы и письма квартиранты — цыганская семья, «порядочная с виду», как считала мама, — отвечать перестали.

«Скоро, доченька, мы с тобой вдвоем поедем в Киргизию продавать дом, — писала она мне в Магадан в одном из писем. — На эти деньги мы купим квартиру в Магадане и будем жить все вместе, потерпи еще немного».

Я месяца два пожила в комнате общежития с двумя девочками и поняла, что для меня это трудно — жить с кем-то. Попросила коменданта дать мне маленькую отдельную комнату. Мама и папа высылали мне материальную помощь — на питание и чтобы доплачивать за комнату. Небольшие деньги, но и огромные — с учетом, что родителям уже давно не платили толком зарплату (давали какую-то мизерную часть от нее, чтобы не умерли с голоду). Мама, наверное, высылала мне половину того, что им перепадало. А может, больше.

В эти годы я впервые и навсегда уехала из дома и отвечала, по большому счету, за себя сама и сама себя воспитывала. Я стала видеть себя наконец-то, отслеживать.

Приехав ко мне в очередной раз, под Новый год, папа привез деньги:

— Тут, сколько могли, собрали тебе. И на подарок к Новому году. Купи, что захочешь.

Я знала, что хочу. Давно мечтала попробовать батончик «Сникерс». Его стоимость равнялась деньгам, на которые я могла бы питаться месяц. Поэтому я пошла и купила его. И тут же начала мысленно прикидывать, кого из подружек угостить, на сколько частей порезать. Мама с детства приучила делиться всем вкусным со всеми, кто есть рядом.

Но, мысленно распределив шоколадку, подумала: «А как это, интересно, — съесть шоколадку одной? Что будет?»

Я откусывала, жевала и проглатывала. Навсегда запомнила соленый этот вкус. Не шоколада, а слез. Потому что меня, как плотину, прорвало. Слезы лились без остановки сами, без всхлипов, просто лились. Я вспомнила тот, свой первый кусочек шоколадки, подаренный мне бабушкой Фаиной Викторовной на Новый год. Это воспоминание зацепило другое и третье…

К сожалению, вместе с родителями пожить в Магадане нам так и не удалось. Мама писала, что с продуктами опять туго. Зарплату не выплачивали уже несколько месяцев. Если и давали часть, то смешную сумму. А мама теперь копила на авиабилеты до Киргизии: от квартирантов так и не приходили ни деньги, ни ответ на телеграммы.

Материальная помощь от родителей мне поступала регулярно, по первым числам каждого месяца. Складывая родительскую помощь со стипендией, я жила в общежитии училища сносно. Иногда мама звонила в общежитие, воспользовавшись телефоном соседей, а в общежитии вахтер меня подзывал к телефону.

Разговоры по телефону дорогие, поэтому мы говорили кратко, по существу. Мама спрашивала про здоровье, учебу и мои «делишки». В один из таких разговоров, после очередного Нового года, мама воодушевленно сообщила:

— Юля, скоро приеду и привезу тебе конфеты и шоколадки! Мы тебе их отложили с папой! Там есть даже «Сникерс». Ты его пробовала?

— Да. Мам, ты же неделю назад звонила и говорила, что вам с папой совершенно нечего поставить на стол. Что нет ни одной пачки крупы, муки. Не говоря уже про бутылку шампанского и мандарины.

— Да, так и было. В новогоднюю ночь мы все равно оба работали. А вчера ведь все колядовали. Нам с твоим папой дали выходной, и мы сидели, грустные, дома. Но тут мне пришла в голову идея: почему бы нам с ним не пойти колядовать? Ты же знаешь, что сейчас в нашем поселке есть богатые люди, руководители. У них, конечно, с лихвой продуктов в эти праздничные дни.

— Вы ходили колядовать?! — Я чуть не выронила трубку от смеха.

— Нет, папа не пошел, сказал, что ему стыдно попрошайничать. А я пошла.

— И что, ты нарядилась?

— Еще как! Я напялила байковый халат поверх шубы, подпоясалась мишурой, расшила валенки ей же, сшила себе бороду из белой пряжи.

— Ого!

— Я была таким Дедом Морозом, что даже поселковые собаки меня, другана, не узнали! Начали гавкать, пока я не гавкнула на них.

— А у тебя был мешок Деда Мороза? — спросила я, представив маму во всей красе.

— Конечно, я расшила наволочку снежинками! По дороге встретила колядующих детей, и мы стали колядовать вместе. — В трубке звучал счастливый мамин голос. — И им было со мной не страшно!

В этот момент я, сидя возле вахтерши, вдруг поняла, что и внутри мамы живет маленькая девочка, у которой так мало, так мало было в жизни праздников!

— Мам, так что вы делали, как именно колядовали?

— Я же знаю, где живут люди, у которых есть деньги, потому что это мои начальники. Мы звонили в их двери, пели песни, рассказывали стихотворения, желали здоровья и счастья! И эти люди охотно складывали в мой мешок и мешки детей все, о чем мы могли только мечтать!

Я понимала, что такой долгий междугородний разговор дорого обойдется маме, но мне так хотелось узнать продолжение этой истории!

— Хорошо, что меня за бородой не узнали мои начальники. Ну, потом вернулась домой, где твой папа сидел голодный и ждал, нахохлившись, меня. И вывалила все, что было в мешке, на кровать. Я же не смотрела, что именно мне кидали.

— А папа что — удивился?

— Еще как! Мы долго рассматривали наши сокровища — консервы, конфеты, шоколадки, бутылку шампанского, даже банку с красной икрой дали, деньги мелочью и купюрами. Представляешь, Юль? Мы с папой открыли шампанское и отпраздновали, как белые люди, Новый год.

Давно я не слышала мамин голос таким звонким. Она продолжила:

— Дочка, есть еще одна хорошая новость. Представляешь, главный бухгалтер с семьей — ну помнишь, те, у которых была иномарка, — уехали на юг. Освободилась их квартира, и я попросила, написала заявление, чтоб нам ее… Мы ведь уже двенадцать лет кантуемся в нашей конторе. Руководители дали добро, и мы теперь будем жить в трехэтажке!

— В квартире с удобствами? Там есть унитаз? Даже не представляю, как это — сидеть на унитазе, а не стоять над ведром зимой в коридоре.

— Вот и я не представляю! Мы там выделим тебе комнату. Когда ты приедешь на каникулы, сможешь в ней спокойно заниматься, читать.

Да, так и случилось. Но эта комната не стала мне родной, потому что бывала я в этой квартире редко, два раза в год.

Там и правда в туалете стоял унитаз, на который можно сесть. Не золотой, как хотел для меня папа, обычный. А свой унитаз у меня появился, когда мне исполнилось двадцать пять. Ну как свой… Свой на первой моей съемной квартире. А до того я жила в общежитиях с такими туалетами, что не то что сесть — даже войти страшно.