Магадан

«Могдан», место встречи ветров… Наконец пришел день, когда я впервые в жизни поехала одна так далеко — в Магадан, поступать в музыкальное училище. Дрожащими руками я сыграла на фортепиано для комиссии свою программу и… меня не взяли.

Когда моей фамилии не обнаружилось в списках поступивших, рухнул весь мир: «Не зря меня не взяли в новосибирскую спецшколу, я и в самом деле бесталанная!»

Я пошла в туалет, села на подоконник и горько зарыдала.

В туалет вошла хрупкая с виду женщина и подошла ко мне:

— Девонька, что ж ты так плачешь? Не поступила? На фортепианное?

— Ды-ы-а-а-а, — только и смогла произнести я.

— Хочешь, пойдем в мой класс, посмотрим, как у тебя со слухом?

— Нет у меня никакого слуха, мне единицы ставили на сольфеджио!

— А ты сама хотела бы стать теоретиком? Это те, кто знает про музыку все. Поверь, это даже интереснее, чем просто играть на фортепиано, — утешала она меня.

— Угу.

— Как у тебя… с общим развитием? Теоретику важно… Ты читаешь книги? Какая из последних прочитанных тебя впечатлила?

— Наших или зарубежных?

— Пусть будут зарубежные.

— Пьесы Шекспира, «Коллекционер» Фаулза, рассказы Кортасара, Борхеса и Эдгара По, стихи Лорки, поэзия Востока, романы Ремарка,«Сто лет одиночества» Маркеса, — перечисляя любимых писателей, я воодушевилась.

— О, для пятнадцати лет необычный вкус. На вот, возьми, потом расскажешь свои впечатления.

И хрупкая утонченная женщина подала мне две книги. Кажется, это были «Чайковский. История одинокой жизни» Берберовой и «Гойя, или Тяжкий путь познания» Фейхтвангера.

Оказалось, что мне встретилась заведующая теоретическим отделением Исаева Лариса Ивановна. Не знаю, довольна ли она осталась результатом моего прослушивания, но велела приходить завтра на экзамен.

Выйдя из ее класса, я встретила в коридоре… папу с его баяном, пожимающего руку ректору с фамилией Лесной.

— Папа, что ты здесь делаешь? — удивилась и обрадовалась я, когда ректор отошел. — Ты знаешь, я не поступила на фортепианное…

— Дочка, я знаю. Я сидел дома и почувствовал, что надо ехать срочно к тебе, что нужна моя поддержка. Вот, приехал, поискал тебя, но не нашел.

— Ты специально ехал десять часов на автобусе, ко мне?

— Ну да. Тут увидел списки, в которых тебя не оказалось. Тогда я пошел к ректору и сказал, что у меня абсолютный слух, а ты ведь вся в меня. Рассказал, что у нас все в роду играли на музыкальных инструментах.

— Так ты ему играл, что ли, ректору?

— Целый час играл. Он же сам баянист. Ему вроде понравилось. Он предложил мне тут преподавать, в шутку, наверное.

— А-ха-ха, тебе?

— Но я отказался, нот-то не знаю, — мы шли с папой по осенней аллее такого красивого города, Магадана, и смеялись.

— Так вот, — продолжал он, — ректор сказал, что ты сильно волновалась и что приемная комиссия готова завтра еще раз послушать твою игру.

— Не, пап, я пойду учиться к Ларисе Ивановне, стану теоретиком, если возьмут. Она сказала, чтобы я приходила завтра на экзамен.

— Делай только то, что хочешь сама.

— Угу…

— Всегда. Поступай так, как подсказывает интуиция, — говорил папа и казался мне в тот момент уже пожилым и умудренным опытом. А ведь ему на тот момент едва ли было сорок. А мне пятнадцать.

Не буду подробно рассказывать о четырех годах обучения в этом прекрасном месте, наполненном музыкой, педагогами высокого столичного уровня и новыми друзьями. Одно скажу — это, пожалуй, самое счастливое время в моей жизни. Время, когда мир проявился, пелена детской неясности, словно у слепого щенка, сошла, и я вдруг начала сочинять музыку.

Лариса Ивановна посоветовала продолжать двигаться в этом направлении и разрешила сочинять в ее классе. Фортепиано у меня в общежитии на первом курсе не было, а днем классы в училище «расписаны». Поэтому сочинять я приходила в класс ночью.

В кабинете Ларисы Ивановны лежала шляпа-таблетка, похожая на тюбетейку. Зачем-то надев ее один раз, я заметила позже, что музыка пишется только тогда, когда шляпа на мне. Если моя наставница уходила в ней домой, я сидела перед чистым листом нотной бумаги до утра.

Лариса Ивановна часто звала меня погулять по берегу Охотского моря. Мы медленно шли и разговаривали о многом. А после — заходили к ней домой, жарили картошку и пили чай.

Лариса Ивановна, будучи католиком и даже занимая какую-то почетную должность в соборе, впервые рассказала мне о различиях в канонах религий. Она никогда не критиковала и не ругала, если у меня что-то не получалось. Она верила в своего гадкого утенка.

Виталий Филиппович Иванюк, пожилой мужчина с кафедры народных инструментов, единственный, кто тоже «промышлял» сочинительством музыки, похвалил мои первые произведения и даже самолично переписал их начисто с моих черновиков красивым витиеватым почерком. Он попросил художника нарисовать обложки к инструментальному, а затем и последовавшему за ним вокальному циклу и вскоре сообщил мне, что этот сборник распространили по музыкальным школам северных поселков и что дети теперь смогут играть мои сочинения.

У Виталия Филипповича, как я догадалась, была искусственная нога: он шагал бодро, хорохорясь, но сильно при этом хромал. Вспоминаю его улыбку, его игру на пианино (с множеством арпеджиато) и думаю: «А если бы они не встретились на моем пути, эти два открытых человека, готовых уделять свое время и внимание девчонке из тайги?»

«Чтить сильных — дешевая услуга, настоящее величие души — оказывать помощь слабым». Эта цитата «Писем о делах повседневных» Петрарки в переводе Владимира Бибихина прекрасно отражает отличие зрелого самодостаточного человека от иного.

Сейчас, находя эти сборники, я понимаю, насколько по-юношески наивными были мои первые сочинения. Хотя в вокальном цикле на стихи Набокова уже тогда проявлялись характерные для меня как композитора приемы и образы музыкального мышления.

Тут, в общежитии, я впервые училась жить одна, без родителей.

И здесь же у меня появились настоящие друзья — такие же, как Наташа из поселка Горный. Собственно, моя лучшая подруга в Магадане носила то же имя. На четвертом курсе родители второй Наташи купили ей квартиру с окнами на Охотское море. Наташа приютила меня, и мы ежедневно любовались солнцем, выходящим из-за линии, разделяющей небо и море. После училища подруга поступила в Москву, на фортепианное отделение Гнесинки, а я — в Новосибирск, и мы «потерялись» по моей вине.

Папа мне с детства говорил, что не понимает понятия «дружба»:

— Зачем мне какие-то друзья, если есть жена? Жена — и есть друг.

Я слышала и мамины наставления Сереже:

— Друзья у русских мужиков не друзья, а собутыльники. Когда у тебя появится жена, лучше ей время уделяй, чем таким друзьям.

Поэтому я долгое время не решалась считать кого-то другом. В моей голове оставался будто бы отходной путь — мол, мы просто общаемся, сейчас нам интересно друг с другом, но это ничего не значит. Все же влияние родителей в детстве велико. Или это я слишком сильно прислушивалась к их мнению?

Это мне напомнило фильм «Форест Гамп», где герой частенько начинал фразу так: «Мама всегда говорила…»

В самом начале обучения у меня появилась еще одна подруга, Лена, внучка нашего ректора. Ее родители жили в Америке, а она — с дедушкой. Лена дарила мне иногда чудесные пузырьки с остатками иностранных шампуней, кремов. Когда я однажды вернулась с летних каникул и не увидела подругу в здании училища, то решилась пойти и спросить ректора:

— Вы не скажете, где Лена? Уже седьмое сентября, а ее нет…

Он помялся и ответил кратко:

— Она ушла в монастырь. Забудь ее.

«Как это, в монастырь? С чего вдруг? Веселая такая была, вовсе не набожная…» — засело в моей голове непонимание до самого окончания училища.

Сейчас я понимаю, что дружба — одна из самых больших радостей в жизни. А музыканты — это и вовсе одна интернациональная семья.

Вообще, мне нравилось писать родителям в письмах о своих подругах, учителях. Я думала, что эти мои рассказы для них — хоть какое-то окно в другой мир. Мне хотелось поделиться с ними всеми своими открытиями.

Там, в училище, у меня случилась и та самая «личная жизнь». А позже и первая любовь. Но об этом я родителям не рассказывала. И тут не стану. Потому что это — совсем другая история. А в этой истории я рассказываю про себя только в контексте нашей семьи. И Севера.

Чудеса в виде поступления в музыкальное училище, сочинения первых стихов и музыки вычеркивали из памяти трудности и горести. Да и мама, теперь приходившая с работы в чистой одежде, и папа, вдохновленный скрытыми возможностями человека и владением двух машин — Рожажопца и Шестьдесят шестого — теперь чаще улыбались. По большому счету вокруг ничего не изменилось, все происходило по одной формуле, «белки» бежали по тому же кругу. Но в какой-то момент мы, кажется, выдернули сами себя из внутреннего болота, и поэтому все извне начало само собой гармонизироваться.