Мода, мода…

Продолжу рассказом о прическах.

В то время почти все женщины нашего поселка делали себе «химию» — химическую завивку. Мама говорила, что это удобно: волосы не слеживаются под шапкой, всегда как будто только что вышла из парикмахерской. Ведь фен в нашем поселке появился примерно в середине девяностых годов.

Но после того, как мама сделала несколько раз такую «химию», кончики ее когда-то каштановых густых волнистых волос выглядели так, будто к ним поднесли зажженную спичку и подпалили.

На некоторых фотографиях у мамы на голове более изысканная прическа — «бабетта». Мама рассказывала, что мода на эту прическу появилась после выхода в 1959 году фильма «Бабетта идет на войну», где у Бриджит Бардо аккуратно уложенные волосы грандиозного объема. Если в парикмахерских такой объем создавали с помощью лака для волос, то в домашних условиях — сахарной водой. А некоторые подкладывали под слой волос чулки или мочалки.

Но мне больше нравилась мамина прическа на другой фотографии, в стиле Мирей Матье. Мама рассказала, что это называется каре. Но, конечно, такие прически для колымских женщин были скорее исключением. Они делались перед Новым годом, свадьбой или отпуском. В основном все, кто хотел хорошо выглядеть, использовали бигуди. Да и спали на них, как это показывают в фильмах. И я спала иногда.

Это ужасно неудобно, должна сказать. Да и разницы лично для меня не было никакой. Стоило мне помочить волосы водой, эффект становится таким же, как после ночных мытарств с железом на голове.

Поэтому, чтобы не думать о прическе каждое утро, мы с Наташкой в восьмом классе тоже решили сделать химическую завивку, мода на нее захватила всех девчонок. Подвох был в том, что после одной процедуры, приходилось периодически обновлять завивку. Так что, спустя несколько лет, от моих густых волнистых волос остались скромные реденькие прядки. Тем более что после моды на «химию» стало популярным красить волосы в термоядерные цвета — оранжевый, синий, зеленый (что, конечно же, я не могла пропустить).

Что касается нарядов, рассказывать особенно не о чем. В школе мы носили одинаковую форму. Дети, родившиеся при Брежневе, в восемьдесят втором году перешивали манжеты на черные в связи с его кончиной. В восемьдесят четвертом — вновь перешивали, в связи со смертью следующего секретаря — Андропова. Спустя год повторяли это действие, когда в лучший из миров ушел Черненко, третий секретарь на нашем веку. Но вскоре обязанность отпарывать манжеты упразднилась, и нам разрешили ходить не в форме, а в любой «строгой» одежде.

По этому случаю мама купила «по блату» отрез ткани цвета ягод можжевельника и отвела меня к портнихе в один из домов поселка. Та измерила меня ленточкой с делениями и цифрами и записала в тетрадь огрызком карандаша эти данные напротив таинственных букв.

Мы еще несколько раз приходили на примерку, в итоге первого сентября я пошла в школу в новом костюме. Портниха пояснила при последней примерке:

— Это юбка-карандаш, с разрезом сзади. Но я ее сделала немного длиннее, чем на схеме, как просила твоя мама. Ну-ка, примерь пиджак с лацканами. Вылитая стюардесса!

Я чувствовала себя солидной в костюме, но никак не стюардессой. Юбка не давала делать широкий шаг, а в разрезе сзади выглядывали не капроновые колготки, а рейтузы.

У этой же портнихи мама заказала для себя платье цвета фуксии или цветков иван-чая. Его сшили из ткани, купленной в Киргизии. Иногда я открывала мамин шкаф и любовалась защипами из золотых ниток на груди платья.

В этом платье мама напоминала итальянскую оперную певицу в советском поселке, настолько оно выбивалось из реальности. Поэтому она его так никуда и не «выгуляла».

Вспоминаются строчки из песни Вертинского «Бал Господень»:

В этом городе сонном балов не бывало,
Даже не было просто приличных карет.
Шли года. Вы поблекли, и платье увяло…

Кроме этого платья в мамином киргизском шкафу находились рабочая одежда, два скромных платья, два свитера, шуба с чужого плеча из скатавшегося искусственного меха, шапка, валенки, носки и колготки с рейтузами.

Мой гардероб был побогаче: мама покупала для меня то, что «выбрасывали» на прилавок. Мне ужасно не нравились все эти вещи, но приходилось носить. Особенно мне не нравились сапоги. Мама купила их «про запас», на несколько размеров больше. Я чувствовала себя в них словно на лыжах.

Вещь со странным названием «рейтузы» являлась поводом для небольших стычек с мамой. Рейтузы делали мои и без того не очень стройные ноги в два раза толще. Но приходилось носить их, потому что в душе я понимала: даже в теплых колготках и двух рейтузах на Колыме зимой холодно.

Автобус, отвозивший меня и моих одноклассников в соседний поселок, как я уже писала, ждать иной раз приходилось долго. Без нескольких штанов никак не обойтись. Однажды я приехала в школу в ночнушке (зато про рейтузы не забыла). Пришлось ехать обратно домой, переодеваться.

Рейтузы считались дефицитным товаром. Конечно, все наши вещи были штопаными-перештопаными. Рейтузы штопали особенно бережно, хватало на много лет. Мне мама купила синие и коричневые. Тесемки, цепляющиеся за ступню, всегда рвались, и я пришивала другие, сделанные из кусочков старой ткани.

Однажды вернувшись из школы, я сняла форму, оставшись в рейтузах и футболке. Голодная как сто собак, я положила что-то себе в тарелку и бухнулась в зеленое кресло.

Его мы перевезли в контейнере из Киргизии, как и сервант со шкафом. Кресло было незамысловатое: две подушки с прорехами и четыре ножки. Между этими подушками всегда что-то застревало. Иногда я там даже прятала то, что ни в коем случае нельзя потерять, и благополучно забывала об этом. Во время генеральной уборки между подушками находилось много полезного. Когда я села в кресло, меня тут же накрыла волна холода. А затем стало жарко.

«Что-то не так», — пронеслось в голове. Я встала и обернулась. Из рейтуз торчали два металлических кружка… Это я вчера пришивала манжеты к форме и забыла положить на место большие ножницы. Они застряли в щели между подушками острыми концами вверх и теперь вонзились в мое мягкое место. Из дыр на рейтузах в разные стороны расползались стрелки, а вокруг воткнутых ножниц образовались темные пятна крови.

Кровь сочилась, как будто открыли кран. Я прислонила какие-то тряпки к ране под рейтузы, накинула шубу и, рыдая, побежала к маме на работу. Мама, увидев меня, побелела.

— Что?.. — спросила она одними губами.

— Я… Я… Порвала и испачкала двое рейтуз! — всхлипывал ее подранок.

— Как испачкала? — выдохнула мама.

— Кро-о-овью! — выла я, уже давно забыв про рану и переживая, что новых рейтуз нет и не будет. Мама подбежала ко мне, не дожидаясь дальнейших разъяснений, задрала шубу и оглядела место происшествия. Приняв меры, она успокоила меня, объяснив, что, оказывается, рейтузы не так важны, как здоровье. С тех пор я внимательно смотрю, куда сажусь, и не бросаю ножницы где попало.