Новосибирск. Эффект падающего домино

Сейчас речь пойдет о том, о чем мне сложно писать. А совсем не написать об этом не могу, оборвав повествование. Поэтому буду более краткой.

В училище мне передали письмо от родителей.

«Мы решили переехать в поселок Синегорье, он больше по размеру, и там есть работа для папы», — прочитала я. С того года я стала приезжать к ним в гости на зимние и летние каникулы уже не на Горный, а в Синегорье. Но этот поселок я плохо запомнила.

Во мне жила мечта поступить в консерваторию Санкт-Петербурга. Лариса Ивановна сказала, что у меня есть все шансы. Я четко понимала свое призвание, как бы оно громко ни звучало, — стать композитором. Поэтому хотела поступать на отделение композиции. Но мама сказала, что Петербург — дорогой город и они не потянут его, помогая мне деньгами на питание, даже если я смогу поступить на бюджетное место и меня поселят в общежитие.

В конце концов, после того, как я окончила музыкальное училище, родители настояли, чтобы я поступала в Новосибирскую консерваторию, так как когда-то сами жили в Сибири, еще до знакомства друг с другом.

Мы с мамой приехали в Новосибирск в жаркое лето, и я поступила.

Мама уехала, я осталась в незнакомом городе. Родители писали мне письма и поддерживали мой боевой дух. Мама писала о том, что трудности закаляют, что красивая одежда — это не главное. Главное — добиваться своих целей и оставаться хорошим человеком. Но мне очень хотелось чувствовать себя привлекательной, казаться чуть стройнее в хорошей одежде. Я раздражалась на эти ее советы: «Совсем меня не понимает!»

В двадцать пять лет я окончила консерваторию с отличием. Но не все так просто. На госэкзамен я не пошла. Пришлось позже восстанавливаться в консерватории, чтобы дописать симфоническое произведение. В этот год, когда собиралась с мыслями, чтобы доучиться, я устроилась на работу. Меня взяли заместителем директора по учебной части в среднюю школу с музыкальным уклоном. Я также взяла несколько учеников. Требовалось место, где я могла бы с ними заниматься. Впервые в жизни я со знакомой сняла небольшую квартиру на левом берегу Новосибирска. И первое, что я сделала, — подошла к унитазу и потрогала его. Ведь, напомню, в поселке Горный я довольствовалась ведром, в общежитиях училища и консерватории — общим туалетом на несколько комнат.

Вскоре брат продал свою квартиру в Оротукане, добавил накопления и, приехав в Новосибирск, купил малюсенькую квартиру на площади Станиславского — малосемейку, дверь которой находилась в ряду с другими дверьми длинного коридора-тоннеля.

Через некоторое время родители решились переехать в Сибирь. Мы с братом пошли их встречать, когда они прилетели. Я два года не приезжала к ним в Магадан из-за дороговизны авиабилетов и, когда увидела, поразилась. Передо мной стояла пожилая осунувшаяся чета с затравленным взглядом. На голове мамы нелепо сидела соломенная шляпка. Мама беззащитно улыбалась и держала в одной руке нашу маленькую собачку Крошу, а в другой — горшок с фикусом.

Папа «руководил» их чемоданами. Его лицо было худым, испещренным глубокими морщинами. Я его узнала только по большим голубым глазам.

Все свои нехитрые вещи — тот же самый киргизский сервант, то же самое зеленое рваное кресло и другую мебель, которую можно было смело выкинуть, — они собрали и отправили следом за собой контейнером.

Родители радовались, предвкушая жизнь в теплых по сравнению с Севером сибирских краях. Они сказали, что накопили ровно тридцать тысяч. Этого могло бы хватить на маленький ветхий дом в какой-нибудь деревне под Новосибирском.

Папа не отчаивался.

— Была бы земля… А дом можно починить, — сказал он, — руки-то у меня на месте!

Позже он нашел именно такой дом в деревне Коурак, где часть жителей — с немецкими корнями. Два года он что-то строил и чинил, вспахивал и удобрял огород. Мама занималась посадками и прополкой. Мы с братом вместе или по очереди приезжали к ним в гости.

Мне дали первые заказы на создание музыки для театров. Платили за музыку немного, но я была счастлива, что могу зарабатывать тем, что люблю. Плюсом к этому я продолжала давать уроки музыки, работала концертмейстером у частного педагога по вокалу, сиделкой у слепого деда. Родители и брат — рядом, чего еще желать? Хотя был и большой минус. Я жаждала обустроить свой собственный уютный уголок хотя бы в съемном жилье, а на деле часто переезжала с одной квартиры на другую.

Казалось, что наконец-то у моих родителей началась белая полоса.

— Пусть подорвано здоровье, но мы быстро поправимся на солнышке, на свежем воздухе, — говорил папа, мучаясь от хронического кашля.

Но мама словно сдулась, как воздушный шарик, хотя ей стукнуло на тот момент всего лишь пятьдесят. Поработав в огороде, она ложилась на диван лицом к стене. Мама не спала, а просто лежала. Жаловалась на почки и давление, на суставы. Родители стали часто ссориться. Папе нравилось жить в этом доме, строить и ремонтировать, ухаживать за курочками. Мама же говорила, что сельское хозяйство не для нее, и сокрушалась, что они не смогли купить дом в городе, рядом с детьми, то есть с нами.

Я к тому времени оставила работу в средней школе, сосредоточась на написании музыки для театров и зарабатывании денег частными уроками.

Прошло пять лет. Однажды, приехав к родителям в хорошем настроении, наскучавшись по ним, я почувствовала тяжелую атмосферу в их доме.

Они не разговаривали. К вечеру мама расплакалась, сказала мне, что папа ее избил, а ночью она собрала чемодан и оповестила, что утром поедет в Новосибирск со мной:

— Боюсь оставаться с ним наедине.

Она спросила, может ли пожить со мной, в доме моей подруги. Я позвонила подруге, спросила, но она отказала:

— Я бы и со своими родителями жить не смогла, а тем более с твоей властной мамой.

Поэтому мама поселилась в маленькой квартире моего брата, вместе с ним и его подругой.

Ехали в город мы тогда с ней молча. Я не могла осознать, что моей семьи коснется это страшное слово «развод», которое периодически слышала с детства от своих подруг. Я видела подавленность подруг, их растерянность все последующие годы после развода родителей. Еще я подумала, что мама наговаривает на отца, что она просто не хочет заниматься сельским хозяйством, а мечтает жить в городе.

До этого случая она иногда шутила:

— Вот жила бы в городе одна, писала рассказы, встретила бы тихого интеллигентного старичка…

Мы сухо с ней попрощались на вокзале, и я, обидевшись на то, что она разрушила нашу семью, какое-то время не звонила ни ей, ни брату. Полгода.

Мама позвонила мне сама и сказала, что очень плохо себя чувствует. Я тут же приехала, мы автоматически помирились и пошли по врачам. Те велели сдать анализы. Оказалось, что у мамы некроз почки, то есть почка в ее организме перестала работать совсем. А во второй почке — огромные камни.

Никто не брался за ее лечение — одну почку надо было немедленно удалять, а на второй делать сложную операцию. Никто не хотел брать на себя такую ответственность. Чудом я нашла хирурга — брата женщины, с детьми которой я занималась музыкой, — и он согласился сделать операцию с условием, что я подпишу бумагу, по которой при плохом исходе не буду иметь претензий. Я подписала.

Сначала одна, потом вторая операция. Мама выжила. С зеленовато-белым цветом лица она лежала счастливая: можно пожить еще, пусть и с одной почкой.

Мне позвонили из театра, хотели дать заказ на авторскую музыку. Я отказалась. Создание музыки для спектакля — это колоссальная работа, особенно для музыкального спектакля, где она звучит почти непрерывно. Для этого нужны душевные силы, превосходящие ресурсы двух-трех обычных людей. К тому же в такую работу надо погружаться с головой, без всяческих встреч, выступлений и прочих дел. В последующие пару раз я тоже отказалась от предложений. А потом мне перестали звонить и предлагать. Музыка покинула меня более чем на десять лет.

Произошло это в конкретный день. Я проснулась, подошла к пианино, нажала одну из клавиш, а вторую не смогла. Подумала: «Кто я такая, чтобы соединять звуки в определенном порядке, записывать их, еще и брать за это деньги?»

Началась депрессия, не осознаваемая мной и тем более невидимая для других. Когда на тебе ответственность за жизнь любимого человека, самого любимого на свете, не время раскисать и вслушиваться в себя.

Сережа жил в малосемейке, в гражданском браке с хорошей женщиной. Мама и его подруга начали ссориться, находясь на трех квадратных метрах единственной комнаты. Но брат понимал, что маме нельзя сейчас быть одной. Маленькая, но благоустроенная квартира лучше, чем дом в деревне, где нет больницы.

Через некоторое время мы с братом увидели, что мама практически не может ходить из-за боли в суставах. Какая-то там жидкость, прослойка внутри суставов, исчезла, и кости трутся друг о друга. Мама встала на очередь на квоту для проведения операции в НИИТО.

Папа в первый месяц после маминого отъезда пару раз пытался вернуть ее, спрашивал адрес брата. Но мама папу избегала и даже боялась встретиться.

И Сережа с ним не общался — из-за родительского развода и вообще из-за всего. Он давно советовал маме подать на развод. Папа один вел хозяйство в деревне и жаловался мне по телефону на одиночество.

Шло время, и я все больше понимала, что мама к папе уже не вернется. Внезапно он прекратил спрашивать по телефону о маме, вернее, о месте ее нахождения. Когда я ему говорила, что она болеет, он не верил. Считал, что она просто скрывается, потому что нашла себе … (грубое слово, производное от того слова из детства, которое в меня кинула девочка в Киргизии). Он считал, что она нашла кого-то, злился на нее и проклинал за то, что сломала ему жизнь, уехав.

Подруга брата, не выдержав маминого давления, ушла от Сережи. Брат и мама стали жить вдвоем.

Папа встретил в Коураке женщину с дочкой-подростком и стал жить с ней в доме. Женщина была родом из Подмосковья, они с мужем и дочерью почему-то бросили там дом и переехали в Сибирь, в Коурак. Люба, так ее звали, по приезде в Коурак устроилась работать продавцом в магазин.

Мама мне и раньше говорила, что отец часто бегает в магазин за каждой мелочью и что он, мол, изменяет. А папа заверял, что никогда не изменял маме.

Когда мама уехала в город, отец спустя месяц обратился ко мне со странной просьбой:

— Найди мне бабу в городе.

Сказал, что не может жить один.

Но уже вскоре радостно сообщил, что продавщица Любка развелась с мужем и что он теперь живет с ней и ее дочкой Лидой. Помолчав на мое молчание, он добавил, что скоро со своей новой семьей уезжает в Подмосковье.

— Там Любкин дом, наверное, шаманить надо. Но ничего, я отремонтирую, — с искренним воодушевлением поделился он со мной планами. — Только знаешь, ты меня при Лиде не называй больше папой. Она маленькая еще, ей двенадцать лет. У нее травма может быть, что ты, посторонняя женщина, называешь меня папой. А мы с Лидой сразу договорились, чтобы она меня папой называла.

Я после этой просьбы еще несколько раз навестила его в деревне. Папой больше не называла при Лиде. Никак не называла.

— Забери Крошу к себе, — предложил он мне сразу, как только Люба и Лида стали жить с ним в доме.

До этого он просил, чтобы я приехала и помыла весь дом как следует. Когда я отмывала пол до скрипа, делала генеральную уборку, чувствовала себя как-то странно. Казалось, что папа хочет смыть все воспоминания о маме. Но вышло, что он просто готовился к приему новых жильцов.

Помню, мы с папой стояли тогда возле Кроши. Летом папа взял манеру ее брить, чтобы жарко не было, поэтому на кресле лежала маленькая упитанная старая собачка с гладким телом и пушистой седой головой.

— Пап, я не могу ее взять, я же у Яны живу, сама на птичьих правах. Она не разрешит.

— Тогда я ее соседке отдам, а то храпит так громко, что спать не дает, — ответил папа безразличным тоном. Как будто Кроша не жила с ним пятнадцать лет и не радовала его все эти годы.

Когда приезжала, я привозила папе, а значит, и Любе с Лидой — как еще совсем недавно привозила родителям — продукты: красную рыбу, большой пакет с конфетами, фрукты, торт. Лида кидалась сразу к сумке и потрошила ее.

— Сладенького не хватает ребенку, — бросала ее мать куда-то в сторону. — Мы тут, в деревне, ничего вкусного и не видим. Не то что вы, городские.

Еще тогда, когда родители стали жить в деревне, я завела традицию привозить им так много подарков, сколько могла себе позволить. Мне нравилось смотреть, как они радуются, рассматривают. Поэтому оставшуюся после выплат за кредиты и коммуналку часть заработанных денег я откладывала, готовясь поехать к ним. За аренду квартиры в тот период я не платила, так как подруга Яна временно разрешила мне пожить в одной из свободных комнат. По инерции я и покупала что-то вкусненькое, когда ехала в деревню: папа же там и он остался частью моей семьи.

Вскоре наступила неделя отъезда в Подмосковье, и когда я приехала попрощаться, папа наказал мне продать дом, а деньги оставить себе.

— Мы тебе никак не помогли особо. Когда ты училась, высылали деньги, но немного, зарплату-то не давали, считай. Пусть будет хоть эта небольшая сумма. На золотой унитаз не хватит, правда… — пошутил он.

— Пойду к соседке, Крошу навещу напоследок и вернусь еще проститься с тобой, — сказала я, думая, что стыдно посмотреть собаке, отданной соседке, в глаза. Стыдно, что мы все ее предали на старости лет, оправдывая себя вескими причинами.

— Нет ее у соседки, — остановил меня папа и начал собирать обувь в мешок. — Отказалась она ее брать, сказала, что ноги болят, чтобы живность заводить.

— А где тогда Кроша?

— Вздернул я ее, чтобы не мучилась от старости, — бросил папа уже в дверях.

Я не могла осознать услышанное и, чтобы понять, правда это или нет, попыталась представить, как папа это делает со старой Крошей. Побежала за ним, плача.

…А что плакать, могла бы взять собаку, съехать с ней куда-то в другое место…

Папа копался в огороде, поэтому я, рыдая, что-то кричала его спине. Мне вспомнилось, как он в моем детстве грозил повесить Дружка и Жульку, если те вели себя неподобающе, но мне эти угрозы казались дурацкими шутками. Вспомнила, как мама рассказывала про то, что он хватается за топор при ссорах. В глубине души я понимала, что отца люблю, может, больше, чем маму. Мы в детстве говорили с ним на одном языке — на языке музыки. Поэтому я всегда оправдывала его, а маму считала импульсивной женщиной, которая иногда, так сказать, фантазировала, чтобы я встала на ее сторону.

Папа молча сидел на корточках, спиной ко мне, а потом резко повернулся и начал орать так, что на краях его губ выступила белая пена, а глаза покраснели. Он был похож на дикого коня: жестикулировал руками, будто, встав на задние ноги, махал в воздухе передними. Мне стало страшно, что он сейчас меня убьет, и в это же время нахлынула невыразимая боль за него, за больную маму, за Крошу, за брата.

Когда оцепенение прошло, я услышала часть фразы, обильно перемешанную с матами:

— …так что не родной он тебе, поняла?

Я повернулась и пошла к калитке. Но вспомнила про свою пустую сумку на другом конце двора и поплелась за ней.

— Мы всю жизнь от вас это скрывали! А ты мать больше любишь, ты на ее стороне! Врешь ты все, что она болеет! Здорова она, как корова! Это я сдохну быстрее, изработанный, чем она, барыня. Мать твою я взял с пацаном, с Сережкой. Нагуляла она его от другого мужика, слышишь?

Я уже взяла сумку и подходила к калитке, а он продолжал кричать на всю деревню:

— Лживая тварь она! Я ее любил всю жизнь, боготворил, а она того мужичка всю жизнь любила, Сережка на него похож! Мы договорились вам, детям, не рассказывать, чтобы вы дружно жили, чтобы как люди… Она меня не любила, что бы я ни делал… Не хотела меня, отворачивалась, когда целовал! Верность она, типа, тому мужику хранила. Все ждала, что он найдет ее и приедет. А он ее обрюхатил на курорте да свалил! Вот она и в институт не смогла поступать, хоть и готовилась все лето, ха-ха-ха! Инвалида полюбила, дура! Не меня, а инвалида! Она даже свидетельства рождения ваши сожгла, чтобы вы с Сережкой никогда не узнали об этом. А сказала, что администрация на Авроре сгорела, где они хранились! Езжай, езжай к этой…

По возвращении в Новосибирск я пришла к маме и с порога выпалила:

— Вчера к отцу ездила. Мы поругались, и он сказал, что усыновил Сережу, что…

Не успела я договорить, как мама сжалась на кровати. Она теперь почти все время лежала, и ей стоило огромных сил просто дойти до туалета: болели колени.

Из веселой, юморной, несмотря на болезни, женщины весом за сто двадцать килограммов она будто бы превратилась в ту худенькую девочку, которая воображала себя балериной, спрятавшись между стеной и дверью родительского дома.

Мама не смотрела на меня и ждала обвинительной речи. И я поняла, что это — трагедия ее жизни. Я поняла, что она действительно всю жизнь любила какого-то другого мужчину.

А для меня эта правда ничего не меняла. Не меняла моего отношения ни к маме, ни к Сереже. Только невероятно жаль, мягко говоря, что так все получилось. Жаль, что из-за этой первой маминой любви длиной в несколько дней разрушилась наша семья. Не чужая, а наша, которую я всю жизнь считала крепкой. Я думала, что может произойти все что угодно, но у меня всегда будут рядом, пока живы, два самых близких человека — мама и папа. Я представляла будущие праздники, их смешные танцы с париками; я представляла, как мама гавкает на собак, как мы срезаем конфеты с веревочки; собираем вместе урожай картошки, пробуем домашнее вино во дворе дома; слушаем новости про куриц и соседей; смеемся и идем пить чай с вареньем. Разошлись двое, а потеряли почву под ногами четверо.

А в тот момент я разулась, подошла к маме и, не решаясь обнять, — у нас еще не появилась традиция обниматься, она возникнет позже, спустя несколько лет, пока она болела, — села на край кровати и сказала:

— Мам, пошли пить чай. Я печенье привезла и рыбью голову.

Она обожала рыбьи головы, а меня от их вида уже тошнило, но я специально ездила в рыбный магазин, чтобы порадовать маму. И мы пошли пить чай и никогда больше не возвращались к этой теме.

Представляю, как она боялась, что об этом узнает Сережа! Что бы она ему сказала? Что бы он спросил? Что бы он почувствовал? Мне самой очень не хотелось огорчать его… Да что там огорчать — при такой новости невозможно не переосмыслить всю свою жизнь заново! Хотя, знал бы Сережа об этом, сразу бы понял, почему отец шпынял его все детство, срывался на нем.

Я пообещала себе никогда ничего не рассказывать Сереже и знала, что мама тоже не расскажет. Значит, он никогда ни о чем не узнает.

Через полгода маме заменили сустав на одной ноге, а еще через год — на другой. Потихоньку она, благодаря регулярной гимнастике, стала передвигаться по дому. Но гулять на улице она уже не могла. Спуститься на лифте, сесть в такси и доехать до больницы — ее максимум по физической нагрузке.

Вскоре брат познакомился с Ольгой. Они недолго встречались, а потом стали жить вместе, в этой же малосемейке, вместе с мамой. Вскоре мы узнали, что они ждут ребенка, и наша мама трепетно готовилась стать бабушкой. Мама Ольги настояла, чтобы молодые приехали рожать к ней, в Тюменскую область.

— Квартирка у Сережи маленькая, вам даже втроем там спать негде, не говоря уже о ребенке, — говорила она им по телефону, и в этих словах был смысл.

Вот так Сережа с женой и уехали в маленький поселок, находящийся под Тюменью, и вскоре родилась Лиза, моя племянница. Моя мама видела свою внучку редко, ребенка привозили в гости к бабушке один раз в два-три года. Ребенок маленький, а дорога трудная: из их маленького поселка надо сначала долететь на вертолете или сплавиться на пароме до Тюмени, а потом — лететь на самолете до Новосибирска.

Я продолжала жить в том же режиме, понимая, что внутри — пустота, образовавшаяся из-за страха за маму. Пустота засасывала в свои бездонные воды все глубже. Я вывела рецепт на этот случай: заняться через силу тем, чего ты раньше никогда не делал.

И я, купив витражные краски, начала по вечерам заниматься росписью по стеклу. Поупражнявшись с такими любительскими материалами, через некоторое время я поняла, что, когда делаю витражи, забываю на время обо всей этой чернухе, о себе, парю в невесомости. Наверное, работа со стеклом заменила мне ушедшую музыку.

Порисовав красками дома, я устроилась работать подмастерьем в витражную мастерскую. Мне давали самую черную работу, но я впитывала в себя многообразие способов работы со стеклом.

Через год я придумала для этой витражной компании множество усовершенствований, необычных возможностей. Директор компании, пожаловавшись на то, что ни разу не получал золотую медаль на международной интерьерной выставке, попросил помочь, и я придумала и изготовила для мастерской стенд для выставки. За этот стенд компании вручили золотую медаль. Директор назначил меня бригадиром цеха заливного витража.

Мама вникала в мои рассказы о витражах, вносила предложения и помогала мне, зачастую делясь своей северной пенсией, если не хватало на аренду.

Однажды она отдала мне свой перстень:

— Сдай в ломбард, мне уже эти побрякушки не нужны.

Денег дали немного. Я надеялась выкупить его после зарплаты, но не смогла.

У мамы начался сахарный диабет. Она всеми силами старалась поддерживать свое здоровье, делала гимнастику, следила за правильностью питания. Правда, принимала пачками лекарства и бады. Я, противник всяческой химии, этого не одобряла, но понимала, что без них не обойтись. На ее диване теперь находились эластичные бинты, баночки со скипидарной мазью и другими растираниями, баночки и блистеры с таблетками и капсулами, тонометр и чашка с чаем, а рядом стояла трость. Она заранее просчитывала каждый шаг и старалась одной ходкой перенести на диван все, что понадобится на протяжении дня. Теперь она носила одни лишь халаты. Разве что в больницу надевала брюки с кофтой. В последующие годы одни халаты сменялись другими, и я всегда знала, что ей дарить: новые тапки, халат и ночнушку. Нарядные кружевные сорочки, которые стали ей малы, она иногда доставала из шкафа и предлагала мне.

— Нет, мам, поправишься, похудеешь, и самой пригодятся, — приободряла ее я, и она верила в это.

Минуло полгода, как папа уехал с Любой и ее дочерью Лидой в Подмосковье. Когда он только начал планировать поездку, то красочно расписывал мне, как я приеду к нему в гости, а может, и останусь там насовсем. Я, конечно, не собиралась оставаться. Но думала, что встречаться хоть один раз в год нам надо, поэтому соглашалась с этим планом.

После той ссоры в огороде, если это можно так назвать, мы с папой созванивались редко. Разговаривали сухо. Про маму он никогда не спрашивал. Папа сказал, что в Подмосковье начал строительство Любкиного дома, а также нового сарая, забора. Спросил, ездила ли я в Коурак, чтобы посмотреть, как там его дом (мама не претендовала на этот дом). Я честно сказала, что не ездила, что мне неприятно и больно туда ехать. Папа мне посоветовал его все-таки продать и погасить свои долги.

— В любом доме всегда должен кто-то жить, иначе он разрушается, — подвел он итог.

Я выждала год — думала, может, папа вернется. Навестив в конце концов дом в Коураке, я увидела, что его окна выбиты, дверь снята с петель, оставшиеся вещи разграблены. Мои школьные тетрадки и ноты валялись на полу, порванные и грязные. Любимые книги, которые я читала в детстве и юности, исчезли. На полу валялись наши семейные фотографии: папа обнимал маму, Сережа в шортиках смеялся, а я держала куклу. В тот момент я поняла, что дом действительно пора продавать.

— Папа, я собралась продавать дом, ты не против? — набравшись моральных сил, чтобы позвонить, спросила я отца. С тех пор как мы виделись в последний раз, я не могла подобрать нужную интонацию для разговора.

— Нет, конечно. Я не вернусь, продавай, — ответил в трубке показавшийся странным папин голос.

«Пьяный, что ли?» — подумала я.

Оказалось, что он перенес инсульт, строя дом в Подмосковье для своей женщины. Для него, северянина, не привыкшего к солнцу, эта поездка оказалась ошибкой. Об этом я узнала спустя год.

Покупатель нашелся быстро, сказал, что дом надо полностью сносить и строить новый, потому что у этого слишком низкие потолки. Я продала дом и этой суммой погасила кредит, который брала, чтобы заплатить за аренду съемной квартиры и выйти из замкнутого круга долгов хотя бы на время.

Через месяц позвонил папа.

— Алло, привет, ты мой дом еще не продала? — прозвучал родной голос.

— Продала, папа, спасибо большое тебе! Я погасила кредит и продукты купила!

— Ты это… Вышли мне деньги за дом. Люба сказала, что они нам нужнее. — Папа говорил еще плохо и к тому же волновался. Чувствовалось, что за его плечом стоит эта Люба и, будто под дулом пистолета, заставляет его звонить мне.

— Но ты же мне их подарил. Помнишь, говорил, что это помощь для меня от тебя? — Я растерялась и не знала, что теперь делать.

— Мы с Любой передумали. Не знаю ничего. Высылай, нам на строительство и ремонт тут не хватает, — сказал он и отключился.

В это время я ушла из витражной компании в другую — туда, где два дельца занимались металлоконструкциями и решили, что им не помешает витражное направление. Что на старой, что на новой работе — везде задерживали зарплату. На новой меня еще и не хотели трудоустраивать. За этот год я нашла только одну клиентку, Регину, сделала ей витраж. Он ей так понравился, что она предложила:

— Может, свое дело откроем вдвоем? Мне все равно нужна какая-то работа. Ты все умеешь, а я буду коммерческим директором, заказы искать. Мне друг даст немного денег на первоначальные расходы, на них снимем мастерскую, а там сами.

— Можно попробовать…

— А как назовем?

— Может, «Индиго»?

Шел 2008 год. Для начала потребовалось немного — мы сняли квартиру, в которой я жила и изготавливала витражи в качестве выставочных образцов. Но, по законам жанра, в России случился очередной кризис. Конечно, витражи в такой момент не были нужны никому. Выжить бы! Мы с Региной нашли помещение подешевле, на «Сибирской ярмарке», и мне пришлось снять квартиру, потому что жить в офисе мне бы никогда не позволили. Позже я рассталась с Региной — она никак не участвовала в том, чтобы вытащить барахтающуюся компанию, у которой копились долги за аренду. Потихоньку я вернула ей все, что она вложила.

В этот же год я познакомилась с дизайнером Ксенией. Она по сей день моя подруга, а в «Индиго» — дизайнер и заместитель директора.

После учебы в консерватории я на протяжении нескольких лет давала уроки музыки детям, близнецам. А фактически, кроме уроков музыки, объясняла им все, о чем они спрашивали, читала книги вслух, учила с ними стихи, играла в развивающие игры. Их отец был руководителем строительной компании в Новосибирске. Когда мы поняли, что совсем не потянем снимать помещение для мастерской «Индиго», я позвонила ему и спросила, нет ли у него захудалого помещения в строящемся доме. Он разрешил пожить и поработать в его квартире «под самоотделку» в районе ТЦ «Ройял Парк». Стены — бетонные, батареи еще не установили. Там мы продолжили, уже с Ксюшей, изготавливать витражи и выставочные образцы в надежде, что «все это» скоро закончится.

Я снимала квартиру на улице Доватора. В один из холодных дней раздался телефонный звонок. Звонил папа. Он сообщил мне, что находится в Новосибирске. Я без лишних вопросов собралась и поехала за ним на вокзал. Он приехал со своей собакой, лабрадором Норой, которую я подарила родителям, как только они переехали в Коурак. Мы с папой и собакой добрались до моей съемной квартиры. Это был уже совсем другой человек. Он страшно ругался, требовал деньги, требовал, чтобы я купила ему квартиру в Новосибирске.

— У тебя вон фирма своя. Значит, ты богата! — кричал он на всю мастерскую. Жить со мной в квартире он не захотел, но согласился жить в мастерской с собакой.

— Мне даже есть нечего, папа. Квартиру снимаю, и мастерскую не смогли бы снимать, но друг помог. Сейчас в стране кризис, ты же видишь, мы даже работаем в пуховиках! — растерянно говорила я, пытаясь разглядеть в нем своего любимого папу, которого знала в детстве.

— Нет, ты просто разыгрываешь для меня спектакль, что бедная. Не бывает так, что человек — директор, а сам бедный! — Он подошел так близко, что я подумала: сейчас ударит!

Ксюша, делающая витражи за столом и не встревающая в наши разборки, кинулась на помощь.

Я видела, что он мыслит теми, советскими понятиями, когда все руководители действительно состоятельные люди, так как являются «назначенцами» от государства и получают высокую зарплату. Он не понимал, что сейчас любой желающий может открыть ИП или ООО и работать в своей фирме один, уплачивая налоги и неся на себе все тяготы своего решения.

Папа то выливал на меня тонну злобы, то в другой день варил и приносил в тарелке овсяную кашу:

— Дочка, поешь, ты совсем бледная.

Я не знала, как может у человека так быстро меняться поведение. Как будто в папе действительно жили два близнеца, два разных человека, сменяющие друг друга.

Решив посоветоваться с мамой, я рассказала ей о женщине папы, о том, что он жил в Подмосковье, и о том, что сейчас папа приехал ко мне с собакой и контейнером старых железок от мотоциклов, которые он со времен Киргизии возил с собой повсюду. Железки Ксюша разрешила сгрузить в гараж ее деда.

Мама расстроилась и порекомендовала купить ему лекарства для щитовидной железы, которая у него «барахлила».

— Из-за щитовидки могут быть такие всплески агрессии. Все эти сорок лет, пока я жила с твоим отцом, он, как вампир, сосал из меня энергию. Вот я и заболела, — вздохнула мама и поковыляла самолично проверять замки на своей двери.

На площади Ленина наряжали елку. Люди шли, по глаза укутавшись в шарфы. Мы с Ксюшей навестили маму и ехали в мастерскую, чтобы поработать, попытаться найти заказы на витражи. Мы вошли и застали папу с женщиной. Они пили вино в той комнате, где у будущих хозяев планировалась кухня. Женщина, в короткой юбке и черных лосинах, смотрела на меня с любопытством не глазами — их не было видно, — а лесом наращенных ресниц. Они и курили тут же. Отец сначала засуетился, испугался, как будто не ожидал, что мы сегодня приедем. А уже через несколько минут, выпивший, не желая ударить в грязь лицом перед дамой легкого поведения, пошел на меня атакой. Он не бил, только замахивался, близко поднося кулак к моему лицу, и требовал, чтобы я купила ему квартиру в городе.

Нора жалобно скулила в углу кухни. Ксюша что-то говорила папе, призывая успокоиться, но он ударил ее по голове. Я потянула ее за рукав, и мы выбежали на морозный воздух.

Спустя неделю позвонил застройщик дома, отец близнецов, чтобы узнать, как у меня дела, и я рассказала ему о приезде папы и его поведении.

— У меня есть дом в Каргате, небольшой, но хороший, на одного или двоих в самый раз. Там озеро рядом, можно рыбу ловить. Поезжай туда, посмотри на дом. Я подарю его твоему отцу, если понравится. Мне он не нужен. Я там раньше бизнес делал, палочки для суши, — сказал он.

Я поехала, посмотрела. Дом выглядел уютным, а деревня — достаточно большой, со всеми «благами цивилизации». Нужно только летом покрасить стены и починить забор. Вернувшись, я застала папу ласковым, он варил на маленькой переносной плите кашу:

— Раздевайся, сейчас кушать будем, доченька.

Я отдала папе ключи и листочек с адресом:

— Папа, вот тебе дом. Съезди сам, посмотри, только теплее оденься. Он должен тебе понравиться. Я помогу тебе его отремонтировать летом, но сам домик очень милый. Мы тут работать не сможем, пока ты тут живешь. Тем более Ксюша… Я вернусь через неделю, и мы поговорим.

«Как с ним жить, он же убьет?! Но ведь он мой отец, я же его не брошу!» — металась я.

Вытерпев очередную волну его агрессии, я подумала, что, если он не захочет жить в деревне, я сниму для нас с ним частный дом где-нибудь в Первомайке. Прикинула, что опять придется брать кредит, так как заказов на витражи не было совсем. Людям было не до витражей.

Но в доме в Каргате папа, видимо, жить не захотел. Вернувшись через неделю, я обнаружила, что папиных вещей и собаки нет, как и его самого.

Оказалось, что он вернулся в Подмосковье, даже не оставив записки. Уехал злой и обиженный на нас с мамой еще больше прежнего. Я это выяснила, позвонив ему:

— Папа, ты где?

— Я уехал обратно.

— А железки из гаража?

— Я заказал контейнер и забрал их.

— А ключ от этой квартиры?

— Выбросил в снег.

Сейчас я думаю, что это поведение являлось последствием инсульта, что он сам не был хозяином себе и своему мозгу. По-хорошему, надо было отвести его в больницу, лечить. Но в тот момент я не понимала, насколько он болен. Тогда я находилась не над этой ситуацией, а внутри нее — обижалась и негодовала, услышав оскорбления в свой адрес.