Пирит

Можно ли условно разделить людей на хороших и плохих? Если делить, глядя со своей колокольни, то логика примерно следующая: этот кинул бычок у моей колокольни, оборвал цветок и поэтому он плохой, а этот похвалил кирпичную кладку моей колокольни — он хороший.

«Хорошесть» людей может иметь под собой отнюдь не благородные намерения. Иногда это хорошее делают, например, чтобы замолить убийство. Можно встретить такого человека в период замаливания и подумать: «Какой он хороший!»

Иногда совершают хорошее, чтобы доказать родителям, друзьям или себе: «Я — хороший человек, не такой, как вы все думали». А иногда просто боятся высших сил, кармы или бумеранга, который вернется с тем, что ты положишь на него, а то и с гораздо худшим.

Есть ли люди хорошие просто так? Так, как растут цветы, без цели показаться красивыми. При этом роза не считает, что лопух, находящийся рядом, хуже, ничтожнее ее.

Тогда откуда у людей, высокоразвитых, казалось бы, существ, взялись такие поверхностные традиции и взгляды? Если смотреть объективно, то люди — словно камни разных пород. Поделить камни на плохие и хорошие, утверждая, что золото лучше пирита или наоборот, — глупо.

«То, что сделано из любви, всегда выше хорошего и плохого» .

Было время, когда все дни не сливались в один, когда карусель радости с белыми лошадками не крутилась без людей, вхолостую. Когда мелодия из ее нутра звенела серебряными колокольчиками и не зацикливалась, сломавшись, на нескольких нотах. В это время мы с папой гуляли на сопке. И я нашла мерцающий в грязи камень.

— Папа! Я нашла золото!

— Да ну? Покажи! — Отец знал случаи, когда люди находили под ногами самородки. — Это не золото, дочка, а пирит. Спутник золота.

— Как спутник Земли?

— Верно. Если встретился на дороге пирит, значит, под землей есть золото. Поэтому он и похож на золото блеском. Только видишь, он не округлый, а как бы состоящий из квадратиков, склеенных между собой.

— Я возьму его домой! — Меня что золото, что пирит, что обточенный рекой осколок бутылки радовали одинаково. Сокровища для секретика!

— Пирит еще больше блестит, чем золото, если золото не обработано. Так и люди… Бывает, встретишь кого — такой праздничный, интересный, яркий. Пообщаешься подольше, а он оказывается пиритом. Но бывает, не ждешь ничего особенного — и этот невзрачник тебе последние деньги одолжит. Мол, бери, дети у тебя голодные.

— Что, пап?

— Да ничего, я сам с собой разговариваю. Хороших людей, говорю, как золото, добыть надо.

— А…

— Помнишь, как мы с тобой в Сочи цыпленка ели?

— Не помню.

— Мама нас отправила погулять, а мы кошелек потеряли, еще и заблудились. Ты есть хотела, мы зашли в кафе хлеба попросить. Так нам хозяин кафе дал полцыпленка. Он тебе, маленькой, говорит: «Это цыпленок табака, ешь!» А ты ни в какую — не буду, и все тут! А на ухо мне шепчешь: «Дяденька его табаком посыпал…»

«Папа стареет…» — думаю. Киваю ему. Его лицо стало худым, сморщенным, как та картошка у пианино. Я так его люблю, что хочется отдать ему часть своей будущей жизни, продлить его годы.

На Авроре, шестилетняя, помню, гуляла одна. Забралась на горку, что ведет к детскому садику. Стою на вершине, смотрю: папа идет с работы, в рабочей одежде.

— Папа, — кричу, — папа!

Бегу с горы к нему своими ножками-бутылочками. А он идет все дальше, не оборачивается.

— Па-апа-а-а!

Не оборачивается, ступает тяжелым широким шагом, и никак не догнать. Мне страшно не оттого, что он уходит, — можно ведь дома его позже найти, — а оттого, что он не оборачивается, игнорирует меня. Что я такого сделала, почему? Если он меня бросит и мама меня бросит, как жить? Как жить без них, если я — это они, их часть?

Первый ужас, вот он. Задыхаюсь, уже не бегу, лечу над землей, почти не касаясь ее. Подбегаю ближе: сейчас он уже не может не услышать мой оклик.

— Папка!

И он наконец оборачивается.

Это не мой папа. Это какой-то другой мужчина. Я обозналась.

Папа учил меня понимать время на часах, дни недели… И эти недосягаемые для маленького умишка «вчера» и «завтра», «послезавтра» и «позавчера». Учил, произнося правильно. А сам, в будничной жизни, говорил «послевчера». Сколько классов он окончил? Кажется, пять. А где оно, это послевчера, — в прошлом или в будущем?

«Вот бы он сделался мальчиком-с-пальчик, чтобы не ходить на работу, — думала я, — чтобы не зарабатывать эти бумажки! Вот бы вообще все люди просто обменивались тем, что сделали. Вот бы мама была довольна папой…»

Когда-то папа делился со мной своими догадками, что любовь — это жалость. Когда жаль человека. Он имел в виду, наверное, сострадание.

В каждое время над людьми, словно облако, формируется свое понятие любви. В то время им, подранкам, недолюбленным детям своих родителей, важнее всего было сострадание. Сострадать может только тот, кто сам испытал весь ад страдающего.

Если подумать и вспомнить рассказы родителей о том, как к ним относились их родители, начинаешь понимать, что мои значительно продвинулись в способности отдавать любовь своим детям. Но какой ценой дался им этот шаг, шаг на ступень выше? Встать выше, нежели стояли их родители на эмоциональной лестнице, они смогли ценой боли и сделанной в силу своего понимания работы над ошибками.

У всего есть своя цена. Бесценны, то есть бесплатны, только такие абстрактные, но основополагающие понятия, как красота, любовь, искусство…

Руководители страны (по незнанию или намеренно) допустили ошибку, за которую все русские люди поплатились нищетой, самоубийствами из-за потери ориентиров, смертями от голода и рэкетиров. Ошибка руководителей страны повлияла и на нашу семью.

Но мы допустили и свою ошибку. И эта ошибка не в потерянных после инфляции сбережениях в связи с неудачным решением продать (да и купить) дом в Киргизии, а деньги так не вовремя положить на книжку.

Ошибка — в недостаточном доверии друг к другу и каждого к самому себе. Ошибка — в неспособности принять друг друга такими, какие мы есть.

«Настоящая близость означает, что кто-то разделяет меня со мной. Это значит, что кто-то приглашает меня быть с ним, переживать его как другого, а сам, в свою очередь, имеет желание переживать меня. Если я готов принять это приглашение, тогда я действительно люблю», — это цитата психотерапевта Альфрида Лэнгле, основоположника экзистенциального анализа. За страх сближения нам всем придется рассчитаться позже. И уже не на Севере.

Сейчас мне кажется, что принятие — это и есть любовь. Отсутствие желания что-то изменить в близком человеке. Да и вообще в людях. Позволить каждому идти своей дорогой. Не пытаться, будучи ведомой благими намерениями, улучшить кого-то. Принимать со спокойным сердцем и человека, и все, что происходит в мире.

Принимать хорошее и плохое эмоционально ровно — трудно.

Пионерия и комсомол, лозунги и призывы, заветы и наказы воспитывали поколение моих родителей и наше поколение, провозглашая: не важно, что с тобой происходит внутри, что ты хочешь сам, но ты должен на публике быть всегда хорошим. Будь готов! Всегда готов!

Невозможно быть всегда готовым. Шестеренки изнахратятся.

Прозаики твердят о правилах создания цельного произведения. Мол, должна быть «арка героя». То есть главный герой должен пройти через трудности и стать лучше, измениться. Мне бы самой понять, изменились ли «главные герои» этого повествования, стали они лучше или, может, хуже?

Как можно сказать о родителях «они стали плохие» или «они стали хорошие»? Как можно сказать что-то о себе самой, находясь внутри действия?.. Тогда как же выстроить эти «арки героев»?

«Хорошесть» настолько въелась в кровь, что и теперь от нее никуда не деться. Поделиться последним куском хлеба, отдать последнюю рубашку! Но чтобы отдать эту рубашку, нужно быть готовым к акту отдачи, чтобы после не копить обиду на одариваемого, не кичиться перед всеми тем, что ты благодетель, и не жаловаться на холод.

Тантамарески, множество ширм с прорезями для лица, стоят в ряд, и по правилам игры нужно переходить от одной к другой — встраиваться в образ костюма. Остается лишь улыбаться или делать грустное лицо, а в остальном можно не напрягаться: ты за ширмой, не голый.

Любовь к себе — это плохо, внушали нам. Это эгоизм, это нарциссизм. А теперь мы забыли, как это вообще — относиться к себе по-человечески! Пытаюсь примерить эту «любовь к себе» — и не получается, ухо режет. А если заменить папиным «сочувствием к себе»? Тоже не подходит. Что мне себя жалеть — немощная, что ли?

Да, мне подходит «принимать себя». Если окинуть с высоты этого самого птичьего полета мою сознательную жизнь, то получится, что большую ее часть я пыталась приспособиться к обстоятельствам и научиться чему-то, а меньшую — скидывала этот балласт, старалась упроститься до первых впечатлений, до той киргизской стрекозы.

Стрекоза в Киргизии прилетела и села на камыш. Со всеми своими изумрудно-розовыми переливами и рассечками на крыльях, как у витража, с изгибающимся телом-хвостом, лупоглазая, деловая. Это первая увиденная мной живая стрекоза. А потом все красивое лишь повторялось с убывающим удивлением внутри меня.

И сейчас я учусь принимать себя, свой «секретик» со всей этой бижутерией, самоцветами, осколками стекла, гайками, фольгой, почвой и пластилином. Тогда, вероятно, и можно до конца научиться принимать всех и все. Для кого-то я — золото, для кого-то — пирит.

Обстоятельства во многом диктуют ценность камня. Для одних я — всего лишь указатель на пути к золоту. Для других — «камень, высекающий огонь», именно так переводится слово «пирит». Железный колчедан, минерал, способный спасти от холода и голода.