Последние дни детства

Для папы, наверное, раем казался большой гараж со множеством машин и мотоциклов. А кого бы он хотел видеть там из людей, я не знаю.

Папин товарищ владел ГАЗ-66 с кузовом болотного цвета. Они с папой частенько лежали под этим монстром и что-то чинили.

— Петрович, она у тебя не жилец, не заведется.

— Ну а вдруг? Давай еще эту фиговину присобачим и попробуем!

Старый монстр в конце концов завелся, но папиного товарища родственники позвали жить в «теплые страны», и он предложил папе недорого купить его «драндулет».

Папа посоветовался с мамой, и они купили машину — как раз выдали зарплату за прошлые полгода. Только вместо «драндулета» папа стал называть его просто Шестьдесят шестой.

— Он все понимает, вот и не заводился, потому что обижался на хозяина за такое имя…

Поселился Шестьдесят шестой рядом с нашим домом. Папа управлял им смелее, чем «запорожцем», и иногда брал меня с собой в тайгу.

— Наши танки грязи не боятся! — кричал он из окна кабины, когда мы, подпрыгивая до крыши, проезжали глубокие лужи и размытые дороги. Правда, частенько посреди таких препятствий Шестьдесят шестой вставал и не желал двигаться дальше. Тогда папа выходил и чинил его, а я помогала: что-то держала, подавала и чувствовала себя ассистентом хирурга на операции.

В одну из таких вылазок мы опять сломались, а когда устранили поломку и сели в кабину, папа дал мне ведро, в которое спускалась трубочка, прикрепленная к механизму машины.

— Держи крепко. Если хоть капля бензина упадет мимо, машина может взорваться, — спокойно предупредил он.— Обратная дорога займет три часа.

Я, понимая, что несу ответственность за наши жизни, все это время держала ведро так крепко, как только могла, сконцентрировавшись только на этом. Папа даже выключил музыку — мы ехали в полной тишине, не считая рева буксующей в лужах машины.

Обычно в Шестьдесят шестом звучала «колымская музыка» — эти песни слушали все водители. Одну из таких народных песен в исполнении Гулько, которую считают гимном колымских заключенных, папа слушал чаще других:

Я помню тот Ванинский порт
И крик парохода угрюмый.
Как шли мы по трапу на борт,
В холодные, мрачные трюмы.
От качки страдали зека,
Ревела пучина морская;
Лежал впереди Магадан —
Столица Колымского края.

Как только мы подъехали к дому, я выдохнула с облегчением и расслабила закоченевшие от напряжения руки.

— Шестьдесят шесть раз будет страшно. А на шестьдесят седьмой ты станешь настоящим воином, который ничего не боится, — сказал папа, паркуя «танк», — тяжело в учении, легко в бою. Машина целая, я просто хотел тебя проверить.

Думаю, сейчас я уже прошла большую часть из шестидесяти шести разов. Папа, наверное, похвалил бы. Правда, легко не было — ни в учении, ни в бою.

Так тянулись дни, последние дни моего детства. У каждого оно заканчивается в разное время. Можно считать, что мое закончилось в год распада Советского Союза.

С одной стороны, после распада ничего не изменилось. Во всех без исключения домах люди в новогоднюю ночь смотрели «Голубой огонек», «Иронию судьбы», «Служебный роман» и «Москва слезам не верит», дружно готовили и поедали салаты «Селедка под шубой» и «Оливье», запивали «Советским шампанским», жгли бенгальские огни, слушали бой курантов и речь главного человека страны.

Группа ABBA пела для советских граждан новогоднюю песню Happy New Year — от нее у меня всегда сжималось сердце: столько сожаления в этой мелодии и в непонятных словах!

Тогда мы не ждали, как сейчас, выхода новых фильмов, а множество раз пересматривали любимые: «Иван Васильевич меняет профессию», «Операция Ы», «Кавказская пленница», «Любовь и голуби», «Джентльмены удачи», «Бриллиантовая рука», «Девчата», «Собачье сердце», «Двенадцать стульев», «Приключения Шерлока Холмса», «Кин-дза-дза!», «Берегись автомобиля», «Белое солнце пустыни», «Афоня», «Мимино», «Тот самый Мюнхгаузен», «Гараж», «Солярис» и многие другие.

Мы с Сережей наизусть знали реплики героев из мультфильмов «Трое из Простоквашино», «Жил-был Пес», «Винни-Пух», «Бременские музыканты», «Морозко», «Остров сокровищ», «Бобик в гостях у Барбоса», «Зима в Простоквашино», «Тайна третьей планеты», «Малыш и Карлсон», «Падал прошлогодний снег», «Ежик в тумане», «По следам бременских музыкантов», «Умка», «Чебурашка», «Крылья, ноги и хвосты» и «Мама для мамонтенка».

Даже перечислять советские фильмы и мультфильмы волнительно и приятно. Многие их герои, как, например, Буратино, стали членами каждой советской семьи. Так, убегая от брата во время наших игр, я ему «показывала нос» — характерный для Буратино жест. Мама, уговаривая меня хоть что-то съесть на завтрак, увещевала стихами Сергея Михалкова:

— Съешь яичко, Юлечка!

А я ей подыгрывала, продолжая стихотворение:

— Не хочу, мамулечка!

Мама нарочито сюсюкающим голосом продолжала:

— Съешь с колбаской бутерброд!

А я нейтральным голосом говорила «слова автора»:

— Прикрывает Юля рот.

Это необыкновенно музыкальное время наполняло нас, детей и взрослых, мелодичными темами, стихотворениями, песнями, которые стремились к свету, облагораживали, учили чуткости, взаимопомощи.

Немыслимая на первый взгляд полифония музыки разных жанров и стилей мирно уживалась в каждом дне нашей жизни.

Брату, помимо его русского и зарубежного рока, металла и попсы, приходилось слушать и родительский репертуар, а также классику в моем исполнении: Баха, Моцарта, Бетховена, Шопена.

Родители слушали советские эстрадные песни, перемежая исполнителей прошлых лет с новыми. Эта музыка лилась из радиоприемника, ее играл папа на баяне. Родители покупали любимую музыку на пластинках, перезаписывали на кассеты, попросив исходник у знакомых.

В машине папа включал «блатные» песни с мужским характером — их мы слушали с ним вдвоем, пока ехали по дорогам Колымы. Но дома, с мамой, он слушал совсем другие. Голосам Людмилы Сенчиной, Валентины Толкуновой, Клавдии Шульженко, Леонида Утесова, Эдуарда Хиля, Майи Кристалинской, Аллы Пугачевой, Софии Ротару, Людмилы Гурченко, Иосифа Кобзона, Людмилы Зыкиной, Муслима Магомаева, Юрия Антонова, Анны Герман, Нани Брегвадзе, Яака Йоалы, Анне Вески, Тамары Гвердцители, Александра Градского, Ларисы Долиной хотелось верить. Они стали путеводной звездой в темной ночи для нашего «воза» под управлением неведомых нам лебедей, раков и щук.

В доперестроечные и перестроечные годы телезрители рыдали над песней «Белые розы» и над судьбой красивого сироты-исполнителя, взбадривались при выступлении «инопланетянки» Жанны Агузаровой, при этом беззлобно хихикая, обсуждали прическу Ирины Аллегровой (посплетничать о жизни звезд любили все), изображали акцент Эдиты Пьехи.

Папа умолял Роксану Бабаян, которая выступала в платье без рукавов, поднять руку, чтобы посмотреть, есть ли у нее там волосы. Мы переживали за горящий рояль, когда Серов констатировал героине Алферовой факт, что та его любит. С Женей Белоусовым мы говорили синеглазой девочке о том, что нам без нее не прожить ни дня. С Лаймой Вайкуле искали глазами «восьмой ряд, все то же место». Анжелика Варум даже в самую солнечную погоду переносила нас к художнику, что рисует дождь. Мы сочувствовали Игорю Корнелюку, расстроенные неприятностью с билетами. Бежали, бежали, бежали с Валерием Леонтьевым, плыли на маленьком плоту с Юрием Лозой, старались приободрить провинциалку с Вячеславом Малежиком, напряженно следили с Дмитрием Маликовым, растает ли снежинка. Перепевали на русский манер иностранные песни с Сергеем Минаевым, прощались с Лондоном вместе с Богданом Титомиром, усыпляли синий Зурбаган с Владимиром Пресняковым, наблюдали за «кусочеками колбаски» с Аленой Апиной, осуждали желтые тюльпаны с Наташей Королевой и блуждали в королевстве кривых зеркал с Игорем Николаевым.

Песни Владимира Высоцкого, Игоря Талькова, Виктора Цоя «работали» по принципу демонстраций и митингов — они сплачивали народ. Мы понимали, что происходит что-то не то, ощущали, что скоро «ливанет» из грозовой тучи над головой.

Музыка сопровождала нас повсюду. А для меня она стала тем, чему я посвятила всю жизнь.

С четырнадцати до пятнадцати лет Надежда Васильевна Мелентьева, преподаватель фортепиано в музыкальной школе, готовила меня к поступлению в музыкальное училище Магадана на фортепианное отделение.

Она показала мне книгу с фотографиями училища. На них я увидела четырехэтажный дом, сцену с роялем и лица студентов.

Такие одухотворенные лица! На рояле играют. Кто они и кто я…

— Папа, я не поеду поступать в училище, — решительно заявила я, входя домой и закидывая сумку с оперными клавирами за кровать.

— Почему, ты же так мечтала? — удивился он.

— Я недостойна. Кто я такая? Там четырехэтажный огромный дом, рояль. Представляешь, рояль есть! А у магаданского Дома культуры — высоченные колонны! — я вжалась в стул от ощущения своей ничтожности.

— Ну, тогда план «Б», в посудомойки? — папа улыбался, потому что знал, что спорить со мной бесполезно.

Я уже писала, что четырьмя годами ранее пришла из музыкальной школы после того, как получила жирную единицу по сольфеджио, и сообщила родителям, что бросаю. На что папа ответил примерно так:

— Как хочешь. Это твой выбор. Только подумай хорошенько до завтрашнего дня, кем ты тогда станешь? Сможешь ли ты жить без музыки?

Я подумала и поняла, что не смогу. Тогда я взяла все книги по сольфеджио и самостоятельно изучила всю теорию музыки.

В этот раз он действовал таким же образом: не убеждал, а давал право выбора.

Красиво и глубоко писал о воспитании детей Франко Нембрини. Он нарисовал картину, когда ребенок сидит в грязной луже, а взрослый зовет его за дюну — там он видит море с кристально чистой водой, рыбками, цветами на побережье. Но ребенок боится выходить из лужи, он не видит море. И воспитание, как пишет итальянский педагог, заключается в том, чтобы дать ребенку увидеть в глазах взрослого блеск этого моря.

В глазах моего отца я не видела блеска моря. Они стали выцветшими от мороза и работы, от недопонимания в их с мамой отношениях. Но тем ценнее становилась для меня его тактика: не заставлять, а рассказать о море так, как он его себе представляет. Он представлял «море» не для себя, а для меня: «море» в виде работы в музыкальной школе.

Публицист Дмитрий Ольшанский тонко высказался по поводу этой родительской «недостаточности». Он писал, что отец передает по наследству не то, что у него есть, а то, чего у него нет, ту нехватку, нереализованную страсть, которой задана его собственная судьба. И именно стремление к чему-либо — главное наследие, полученное ребенком от отца. Он обращает внимание на то, что обычно самые богатые люди — это дети бедных, как и самые известные творцы — дети родителей, которые не смогли реализовать свой творческий потенциал.

Исходя из этих слов, мой отец подарил мне все, что мог. Он подарил мне любовь к самому точному из всех языков мира — музыке.