Продуктовый отдел

Помню, что с какого-то момента с продуктами питания на Севере стало совсем худо. Жизнь, убаюкивающая стабильностью, все не начиналась.

Железнодорожного сообщения не было, а доставка продуктов самолетами даже в столицу Магаданской области Магадан была слишком дорогая. Не говоря уже про наш поселок, который находился в десяти часах езды от центра.

Если родителям выдавали зарплату, то мы варили суп из сухих лука и картошки. До речки, где водилась рыба, доехать было не на чем, да и охотником или рыболовом папа себя не чувствовал.

Все как в сюрреалистических романах: метель, мороз, а на полках магазинов стоят банки, на которых красуется надпись «варенье из лепестков роз». До сих пор думаю: а эти банки и правда таили в себе лепестки роз? Или, как бывает у нас сейчас, все из яблок? Варенье пугало своей стоимостью, мы не покупали его и о содержимом уже не узнаем.

Мама рассказывала, что ее любимая бабушка, получив зарплату, звала соседей, голодных молодых людей, так: «Приходите сегодня вечером к нам есть».

Чем отличается нищета от буддийской шуньяты? Тем, что во втором случае ты отказываешься от пищи и других материальных благ сознательно и добровольно. По себе замечала, что лечебное голодание, даже длительное, воспринимается гораздо легче, нежели вынужденное.

В какой-то момент продукты нам стали выдавать по талонам. Пару раз приходила гуманитарная помощь с Аляски. В коробках находились пальмовое масло в жестяных канистрах, несколько банок тунца, нут (или какая-то другая, казавшаяся нам странной в то время крупа). А еще там лежало необычайно вкусное мороженое, сухой ароматный порошок. Его следовало развести с водой и заморозить. Мы с девочками сидели на сугробах и ели это мороженое.

Иногда мы обнаруживали в коробке брикетики ароматных сушеных бананов и «суп космонавтов». Мы не могли прочесть, что написано на пачках с сухой смесью. Что-то «по-ненашенскому». Мы с братом его опасались есть из-за подозрительных серых кружочков, которые из маленьких превращались в большие, разбухая. Но мама говорила, что этот суп едят космонавты, когда бороздят небо в космических кораблях:

— Если вы будете есть этот суп, то станете смелыми, как они! — утверждала она. Поэтому мы его ели. И действительно, чувствовали себя смелыми.

Родители иногда странно шутили. Они частенько во время обеда или ужина спрашивали нас с братом:

— Когда вы были маленькими, то мы вам жевали, а скоро мы состаримся, зубы выпадут, вы нам жевать будете?

Мы с Сережей утвердительно кивали, а иногда по-детски утешали, что, мол, вы никогда не состаритесь. Позже эта шутка-нешутка упростилась до одной фразы, которую особенно любил произносить папа:

— Ну что, Юля, будешь мне жевать в старости?

Подозреваю, что вопрос на самом деле таил иной смысл: «Ты меня любишь? Ты позаботишься обо мне, когда я буду беспомощным?»

Мы не могли представить родителей старыми, без зубов. Тем более такую неэстетичную картину, в которой мы жуем пищу, вынимаем ее изо рта и вкладываем в рот немощных родителей. В конце концов, мы с братом свято верили, что зубной порошок «Семейный» надежно укрепит родительские зубы и нам не придется ничего жевать. Наверное, так думалось потому, что мама часто читала «Мойдодыра», упоминая этот зубной порошок таким тоном, будто он порошок бессмертия:

И зубной порошок,
И густой гребешок!

Еще помню загадку про него:

Белый, белый порошок между зубок — скок да скок.
Заблестели зубки, раскраснелись губки.

Помню, пока мы ели с братом «суп космонавтов», мама сидела рядом и рассказывала про время, когда я была совсем маленькой, Сереже исполнилось лет шесть, и нам с ним всегда хотелось есть.

— Сережа больше всего любил картофельное пюре с котлетой и подливкой. И вот он гуляет на улице, а я его зову в окно: «Сережа, иди кушать!» Он мне кричит: «Мама, что кушать?» Я понимаю, — со слезами в голосе рассказывает мама, — что он не пойдет домой, если я ему скажу правду, что на столе каша без масла, без молока… Опять каша, как и весь месяц. И я ему кричу: «Картошка с котлетой!» Сережа прибегает домой, видит эту кашу и плачет. И тогда я ему рассказываю про ценность каши, рассказываю историю, водя по ладошке и загибая пальчики: «Сорока-воровка кашу варила, деток кормила. Этому дала, этому дала, а этому не дала. А Сереже в отдельную тарелочку отложила!» Так что, — подводит итог мама, — скоро все наладится.

Но не наладилось. Судьба любит рисовать волнообразные линии.

Однажды я спросила у мамы, почему мы не готовим борщ? Ведь когда-то давно мы его варили, он был красный и красивый.

— Раньше, когда мы варили борщ, ты улыбалась чаще, — сказала я маме.

— Ишь, мудрая ты не по годам! — специально улыбнулась мне мама, «поскребла по сусекам» — залезла во все карманы курток, шуб и пальто, во все сумки и полки, — насобирала несколько копеек, пошла в магазин и купила две маленькие сморщенные свеклы. Сказала:

— Сейчас будет борщ!

— Орщщщ, — вторили мы с Сережей, будто эхо, и хохотали от восторга.

Она разрезала свеклу напополам. Свекла оказалась гнилая.

— Ничего страшного, есть еще одна, — мама опять мне специально улыбнулась.

Но вторая тоже оказалась гнилой. Мне почему-то четко запомнилось, как мама села на табуретку и тихо заплакала, отвернувшись к стене.

— Новые песни придумала жизнь… Не надо, ребята, о песне тужить, — тихонько запел брат любимую песню, — не надо, не надо, не надо, друзья…

Мама повернувшись к нам, улыбнулась и стала подпевать:

— Гр-р-ренада, Гр-р-ренада, Грена-а-а-ада моя!

— Тяжело в учении — легко в бою! — повторил папа свою любимую фразу, процитировав Александра Суворова.

Эту фразу он всегда говорил нам с братом по поводу школы, и она бодрила. А сейчас прозвучала как-то неуверенно. Учения затягивались.

Мои родители, как подбитые самолеты, перестали «держать высоту». Мы с Сережей видели, что направление нашей жизни теперь выбирают не они, а воля случая.

Наступали и периоды «достатка», когда в магазине продавались банки с «болгарскими» заготовками. Соленые огурцы, помидоры в собственном соку, компот из слив, груш и яблок, яйца, хлеб, маргарин заполняли прилавки.

Один из таких периодов случился, когда я была еще маленькой. Мама меня впервые отправила в магазин одну, выдав бидон, положив в него деньги, чтобы не потеряла.

— Купи молока. Когда придешь в магазин, то спросишь, кто последний. Встанешь за этим человеком и, когда до тебя дойдет очередь, подашь продавцу деньги и бидон, а она тебе отдаст бидон с молоком, — учила она меня.

Я гордо прошла двадцать шагов до магазина. В очереди стояло несколько человек.

— Кто последний? — спросила я деловито, как взрослая.

Мужчина, стоявший в хвосте очереди, ответил: «Я».

И тогда я растерялась, отошла к окну. Люди в очереди не стояли ровно друг за другом, они собирались кучками, разговаривали. Кто-то даже отходил и рассматривал прилавок. Моя очередь давно прошла, появлялись все новые покупатели.

Я не вытерпела такого хаоса и побежала домой.

Мама встретила заплаканную меня.

— Ты что? Что случилось? — кинулась она ко мне, даже не глядя на пустой бидон.

— Мам, я забыла тебя спросить… Спинкой или животиком надо вставать к последнему? Там люди стоят не ровно, а ходят туда-сюда.

— Надо встать животиком к спинке последнего человека! — ответила мама и добродушно рассмеялась, — иди, попробуй еще раз.

В этот раз я купила молоко, но не подумала, что деньги нужно вынуть из бидона. Продавщица, перегнувшись через прилавок, посмотрела на меня, всплеснув руками. Я сжалась: сейчас заберет и бидон, и деньги в белом бульоне. А она мне:

— Ах, какая малютка, и сама! В первый раз сама?

Я кивнула, и она аккуратно подала мне ценный груз.

— Беги домой, шантрапа, выловите дома с мамой деньги, потом занесешь! — улыбнулась она, и я, выдохнув, помчалась домой.

Примерно в то же лето родители меня потеряли. Папин друг вернулся с юга и привез арбуз. Папа знал, что я ни разу не пробовала арбуз. Он попросил у друга ломтик «для детей». Пришел домой, а меня-то и нет.

Папа искал на речке за домом, на ближайших сопках, обошел весь поселок.

— А тебя нет нигде! — рассказывал он мне через несколько лет. — Спрашивал у всех: «Не видели Юльку?» Но никто не видел.

— А где я была? — подстегивала я папу рассказывать дальше, удивленно раскрыв глаза, хотя слышала эту историю несколько раз.

— Ты подожди, не перебивай! Собралось около двадцати человек, и все пошли прочесывать тайгу. Но через час к нам прибежали мальчишки, они сообщили: «Отбой, Юлька стоит в магазине уже три часа, возле витрины! Разглядывает журналы». Представляешь, никто не догадался зайти в магазин, — папа подходит к развязке рассказа, — магазин же для нас вроде музея…

Да, промтоварный и продуктовый отделы магазинов долгое время воспринимались местом, куда можно зайти погреться, не торопясь посмотреть на пуговицы, пассатижи, пластиковые ведра, шпагаты и варенье из лепестков роз.

— Я побежал в магазин, зашел и правда увидел тебя! Ты стояла, наклонившись и замерев над прилавком, что-то рассматривала. Я тихо подошел и посмотрел: что там такое? А ты глядела на фотографию арбуза в журнале «Здоровье».

— Ничего себе!

— «Юля, пойдем домой. Это арбуз. Он ждет тебя дома», — сказал я тебе и повел домой. А дома ты увидела большой кусок спелого арбуза. Мы его положили на большую сковороду, на тарелку не вошел…

— И я даже с вами не поделилась? — удивилась я в сотый раз.

Папа рассматривал эту историю как счастливый случай, позволивший ему проявить отцовскую любовь. А я — как постыдный, потому что мама с детства учила делиться.

— …и мы поставили стул поближе к столу, а ты впилась в мякоть арбуза и съела его, сама не заметив.

— И Сереже не оставила?

На тему «трудных времен». Читала в интернете, что «поколение X» (людей, рожденных в 1965—1980 годы) называют прагматиками. Они до сих пор в нашем XXI веке на всякий случай покупают еду мешками и блоками и никогда не оставляют пищу недоеденной. Они помнят не только свой голод, но и рассказы родителей и бабушек с дедушками о голоде во время войны.

Задумалась про саму себя. Неужели я от всех этих осколков прошлого ужаса избавилась? Вроде бы да… Но тут вспомнила про крупы в кухонном шкафу…

А что, и у меня остался страх голода? Безусловно. Начиная с количества так называемой домашней одежды, когда не выбрасываешь износившиеся вещи, не пускаешь их на половые или пыльнопротиральные тряпки, а кладешь на отдельную полку в шкафу, безобидно называя «домашней одеждой», а на самом деле — «на случай войны или нищеты».

Я начала писать эти воспоминания в период пандемии коронавируса. Интуитивно я почувствовала наступление перемен за несколько месяцев до события. И потратила все свои сбережения на съестные запасы — крупы для семьи и двух собак, консервы, сахар, соль, растительное масло и горький шоколад. Купила без фанатизма, на пару месяцев, но тем не менее.

Позже, опомнившись, я ужаснулась своему деловитому спокойствию при покупке круп и подумала: «Зачем это все, если дело дойдет до голода? Разве сделают погоду эти несчастные продукты в отдельном шкафчике?» А сейчас я продолжаю писать о Севере, своем детстве и родителях. Зачем? Кому это надо? Кому-то пригодится, поможет стать светлее, сильнее, распрощаться с обидами, облегчить горечь утраты.

Так вот. Накопительство вещей — защитный после полученной душевной травмы слой на ментальном теле. Когда я купила дом в ипотеку на двадцать пять лет с итоговой переплатой в четыре раза, я вообще стала складировать каждую доску и гвоздь. Старая люстра, кусок сантехнической трубы, битая кафельная плитка, остатки гипсокартона и еще куча того, что может пригодиться в трудное время.

Человек появляется на свет и может потихоньку смотреть, учиться, выбирать, создавать свою семью, «делать новых людей». А посмотришь на себя и вокруг — мы будто бы плаваем в вакууме. В вакууме каких-то своих ожиданий, иллюзий, заблуждений, как слепые котята. Нарушена цепочка передачи мудрости и, прежде всего, нравственных ценностей, от отцов к детям. Потому что отцы и сами плавают или плавали в водах неопределенности.

А когда «прозреваешь», то уже зачастую нет и родителей — тех, у кого, отбросив все «ты мне должен», можно спросить, поучиться, с кем можно тихо посидеть рядом и поговорить.

Мы все думаем, что лучше своих родителей. Но не стоит себя обманывать — далеко не уйти ни детям от родителей, ни родителям от детей. Дети — цитаты родителей. И вообще, истории без провалов существуют только в кино.

Перерасти родителей, изменить образ жизни и мышления можно, только если увидишь свое сходство с ними и примешь его в себе. Тогда есть шанс исправить ошибки рода, в котором делали аборты, совершали самоубийство или кого-то убивали, ненавидели и мстили, осуждали, ревновали и обижались.

Обращаясь к своему опыту и памяти, я стараюсь целиком войти в отрезок времени, проведенный с родителями, чтобы пережить все заново. В эти моменты мне кажется, что чувство боли сильнее чувства голода: начинаясь однажды, боль фонит, как заставка технического перерыва в телевизоре. Единственный плюс душевной боли, и вообще жизненных трудностей, и, как бы кощунственно это ни звучало, смерти близких в том, что все это учит эмпатии.

А зачем она нужна, эта эмпатия? Для того чтобы обрести свой высочайший смысл в жизни. Чтобы попробовать еще раз, уже на своих детях, прервать цепочку страха, не передавать его дальше. Чтобы залатать дыру нелюбви всех ко всем.

Потому что каждый из нас, если расчистить шелуху, ищет только одно — любовь. Любовь не как рекламный бренд, идеальную картинку, а как, на первый взгляд, лишенное логики уравнение, где сила одного при встрече с другим множится в несколько раз.