Собаки

Родители позволяли мне ходить одной там, где вздумается. Но, конечно же, предупреждали об опасностях. В частности — о медведях.

Горный опоясывала дорога, и на ней стояли на некотором расстоянии друг от друга мусорные короба. Частенько я одна гуляла по этой дороге, давала несколько кругов в поисках чего-то интересного. Чего — я и сама не знала, но каждый раз находила.

При недостатке ярких красок посреди снежной долгой зимы даже камешки, бутылочные стекла, пуговицы и железки в виде буквы «е» выглядели словно дверь в сказку. Все эти мелочи шли в дело, в «секретики». Просвети землю Горного специальным «секретикорентгеном», ямок с сокровищами, сделанных мной, насчиталось бы несколько сотен.

Что касается медведей, то, бывало, подходишь к помойке и за несколько метров видишь, что она шевелится или из нее выглядывает мохнатая спина… Разворачиваешься и идешь обратно по той же дороге, только против часовой стрелки.

Как-то мы с Сережей и родителями пошли за ягодой на сопку и забрели в непролазную тайгу. С нами увязался Дружок, пушистый пожилой пес невнятного окраса. Из-за повышенной пушистости на нем болтались желтые колтуны. Все собаки в нашем поселке хоть и числились за хозяевами, жили летом на улице и ходили сами по себе. Лишь зимой, в лютые морозы, их запускали домой погреться и переночевать.

Мы увлеклись собиранием брусники — каждая гроздь занимала всю ладошку. Один бок ягоды был алый, а другой — фисташкового цвета, еще не дозрел. Но это нестрашно, дома мы выкладывали ягоду на газеты, и она дозревала. Морс из брусники считался основным источником витаминов.

Собирая бруснику, мы услышали поодаль душераздирающие собачьи крики. Судя по тембру, кричал Дружок. Папа сказал, что, скорее всего, Дружок встретил медведя и что маме надо брать нас и бежать домой, а он останется и, если что, задержит его.

Дома мы не находили себе места. Вернулся папа, принес на руках Дружка. Оказалось, что пес попал в один из капканов, расставленных на медведей. Мы аккуратно сняли железки с его лапы и пожаловались местной администрации на капканы — поселковые дети гуляют по сопкам и могут в них угодить. Капканы ставить прекратили. Медведи соседствовали с людьми, сохраняя нейтралитет.

Мама всегда любила собак. Наверное, больше, чем людей. У родителей друзья так и не появились. То есть люди, которые приходили бы в гости, ужинали с нами, рассказывали новости. С родственниками, папиными братьями, живущими в соседнем поселке Дебин, мы тоже не общались. Мама считала их папиными собутыльниками. Но зато во все периоды жизни с нами жили подобранные или пришедшие сами собаки.

После Дружка была Жулька. Как-то глубокой осенью, когда лужи уже покрылись льдом, она попрошайничала у остановки, но, поняв, что ее никто ничем не угостит, зачем-то пошла по льду на середину лужи. Добежав до места, где лед превращается в тонкую корочку, Жулька провалилась и стала бултыхаться в ледяной воде.

Когда мальчишки рассказали об этом, я, наскоро накинув шубу, прибежала к луже и осторожно пошла к середине спасть собаку. Не тут-то было. Под моим весом лед проломился, и дальше я шла по пояс в воде. Подняв непутевую собачку, я прислонила ее к груди и прикрыла шубой.

К тому моменту люди уже сообщили папе, что его дочь провалилась в лужу. Возвращаясь с Жулькой к берегу, я увидела, что папа приближается к нам. Но его походка говорила: не жди ничего хорошего. Подойдя к воде, он встал у кромки и, когда мы добрались, толкнул меня рукой в спину, а Жульку выхватил и швырнул на землю. Она, мокрая, побежала к сопке, чтобы спрятаться в ветках стланика.

Я уже рассказывала про несколько сцен позора, но это — самая горькая. Вот так я и шла от лужи до дома по поселковой центральной улице, подгоняемая папиными тычками в спину и иногда пинками. Мальчишки и подруги смотрели издалека на эту картину. Скорее всего, он был выпивший, иначе как объяснить эту агрессию?

Зато, когда он таким образом «довел» меня до дома, мама пожалела, как могла. Она молча помогла снять мокрую шубу и сказала, что сегодня я впервые спасла жизнь живому существу. Невероятно тяжелой тогда показалась мне мокрая собачья шуба!

Эту шубу в одну из зим принес мне папа и торжественно распял на пианино: смотри, как я старался, добывал для тебя, заказывал! Он купил ее у одного из «мастеров» и был очень рад, что теперь я не буду мерзнуть зимой. Я не хотела носить эту еще пахнущую живой, веселой собакой шубу.

— Или пан, или пропал, — сказал папа, — у нас тут вопрос выживания. Или ты съешь, или тебя съедят.

— Юля, — принялась уговаривать мама, — ну хватит капризничать, все на Севере ходят в собачьих шубах…

А сама еле сдерживалась, чтобы не заплакать. Она кормила этих собак несколько лет, правдами и неправдами выкраивая для них кусочки еды.

— Кто-то шил, старался… — Смотрела она не на меня: то на стену, то в окно, то на зеленое кресло.

— Михалычу девять собак пришлось вздернуть! — поддерживал ее папа. — Про какую мутоновую ты говоришь, нам зарплату уже два года не платили! Сама знаешь, выдают талонами на еду понемногу…

Я смотрела на шубу и узнавала бездомных собак, с которыми играла после уроков. Спинка шубы — это Шарик, кусок снизу — Атаман. А на рукавах… неужели Мухтар? Он же совсем старенький был, ветеран Севера, сумел прожить на улице всю жизнь, спал в сугробах.

— Мы с тобой на рыбалку летом ходим. Ты же рыб убиваешь? Убиваешь. Я сам тебя научил, на закидушки… Чтобы было что покушать, — сердился папа. — Что за разжижение сердца?

И я ходила в этой страшной, огромной, тяжелой шубе с торчащим в разные стороны мехом много лет.

Может быть, в папиных словах действительно была логика. Носить на Севере что-то, кроме меховой шубы, значило часто простывать. В то время люди пытались просто-напросто выжить. Мужчинам казалось абсолютно нормальным поймать бездомных собак, убить, снять с них шкуры, сшить шубы и продать.

Закон «кто сильнее, тот и прав» работает и среди людей. Сколько таких невидимых шуб сшито из лоскутков людских надежд, слез, мозолей, обмороженных рук работяг для власть имущих, которые «ошкуривали», дурили нас, бродячих бездомных собак?..

Эту мысль выразил одной фразой филолог и философ Владимир Вениаминович Бибихин: «Человечество делится на тех, кто безнаказанно играет, и тех, кто болью, тоской и смертью за это расплачивается».

Вот еще одна история про собак. Повеселее.

Однажды мама, проснувшись утром, сказала мне, что очень жалеет о том, что не стала поступать в литературный институт (до этого я даже не знала, что она об этом мечтала). И вот теперь, мол, она решила поехать в Магадан, поступить в техникум на заочное обучение.

— Я стану товароведом, — говорила мама, — так как цифры — это те же стихи.

Она уехала в Магадан, поступила и еще несколько лет периодически уезжала на сессию. А мы в это время с братом и папой писали ей письма, рисовали рисунки и справлялись, как могли, с хозяйством.

При чем тут собаки? Дело в том, что, получив «корочку» товароведа, мама перестала мыть золото, уезжать на длительные вахты и кидать уголь всю ночь в котельной. Она стала работать в буфете, а точнее в кулинарии, рядом с нашим домом, через дорогу. То есть путь от дома до буфета занимал две минуты. Горный — очень маленький поселок.

Но мама не шла из дома сразу в буфет. Каждое утро, перед открытием буфета, она «заезжала» с санками за готовой едой в столовую, грузила контейнеры так, чтоб ничего по дороге не упало, и везла это все до места работы.

Столовая находилась на другом конце поселка. В определенное время все собаки поселка собирались рядом с нашим домом и провожали маму к столовой. Затем терпеливо ждали, когда она сложит провизию на санки, и шли за ней до буфета.

По дороге в буфет начиналось самое интересное. Каждая собака по очереди, руководствуясь неведомой иерархией, подходила к маме, молча смотрела в глаза или гавкала. Мама из-под шубы доставала специальный пакет и давала кусочек этой попрошайке. Иногда собаки не соблюдали очередность и «ломились» сразу все скопом. Тогда мама останавливалась. Собаки тоже останавливались. Она некоторое время молча осматривала их и принималась лаять. Басом. Собаки, понимая оплошность, отступали на шаг, одумывались и затем возобновляли поочередное прошение. Я часто наблюдала за этими сценами. Что уж говорить, мама любила животных, особенно собак.

Поэтому мне многое прощалось. Некоторых детей родители ругали за испорченные вещи, а мне мама ни слова не говорила, когда, наигравшись вдоволь с одной из уличных собак в «перетягивалки», я приходила домой с искромсанными варежками, которые болтались на пуповине растянутой резинки. Хотя цену вещам знали все дети, берегли их как могли. Носили годами одни и те же.

Мама больше любила собак, а меня называла «кошатницей». Сейчас у меня есть две собаки — хаски и маламут — и две кошки, все подобраны на улице. Друзья меня называют кошкомамой. Кошки, чужие ли, домашние, все видят во мне, кажется, не человека, а такую же кошку. Если со мной рядом долгое время нет кошек, то становится некомфортно, не по себе.

А на Горном с нами жила только одна кошка, Ксюшка.

Однажды она вышла погулять и вернулась через месяц беременная. Когда у Ксюшки начались схватки, мне стало понятно, что ее нужно выручать: котята не выходили. Ветеринара, разумеется, в нашем поселке не было, как и больницы для людей. Только неприятный мужик-фельдшер. Я побежала к соседям и позвонила маме на работу. Мама расстроилась и развела руками:

— Чем я могу помочь? Даже с работы не могу отлучиться. Был бы в поселке ветеринар, он бы принял роды. Котята, наверное, лежат не совсем правильно. Он бы их достал. А теперь, твоя кошка, скорее всего, не выживет. Готовься к плохому.

Забежав в дом, я увидела, что кошке совсем худо. Она уже не боролась, а тихо лежала с закрытыми глазами. Терять было нечего, и я принялась ритмично гладить кошку по животу, затем помыла руки с мылом и стала ей помогать. Через полчаса рядом с Ксюшкой копошились три котенка, тыкаясь в пушистый материнский живот.