Сюрпризы

Через некоторое время родители накопили деньги на авиабилеты в Киргизию и мама приехала ко мне в Магадан. На следующий день мы полетели продавать дом.

Прибыв в город Фрунзе, как тогда назывался Бишкек, и доехав на автобусе до Ивановки, мы вошли в дом. Ужаснулись. В доме, как видно, давно никто не жил, его попросту бросили. Огород зарос коноплей. Посреди зала красовалось пепелище — цыгане жгли костер прямо в доме, в зале.

Мы с мамой закатали рукава и, вырвав всю траву из огорода, сами починили пол, кое-что покрасили. Покупатель нашелся быстро: наш дом из-за резного декора на фасаде крыши, который смастерил папа, считался самым красивым на улице.

Мы, несмотря на то что работали в Ивановке не покладая рук, чувствовали себя отдохнувшими. Ни радио не слушали, ни телевизор, за неимением оного, не смотрели — просто копали, красили, выдирали, прибивали. Незнакомые соседи-киргизы с нами не разговаривали. Мама перевела деньги от продажи дома на сберегательную книжку, и мы полетели обратно, в Магадан, чтобы выбрать и купить там квартиру.

— Юля, наша семья столько вынесла! Мы заслужили пожить нормально. Купим трехкомнатную квартиру в центре, уже с ремонтом. И у нас еще останутся деньги на нормальное питание. Купим тебе новую одежду.

Выйдя из самолета, в аэропорту мы увидели растерянные лица магаданцев. Оказалось, что случилась катастрофа. Михаил Горбачев подписал указ об обмене старых пятидесятирублевых и сотенных купюр на новые.

На обмен денежных знаков населению дали… три дня. С двадцать третьего по двадцать пятое января. При этом каждый взрослый человек имел право обменять всего одну тысячу рублей. Одновременно была ограничена возможность снятия вкладов в Сбербанке. На тот момент это был единственный официальный банк. С одного счета за раз разрешалось забрать не больше пятисот рублей.

Правительство решило: если невозможно разом увеличить количество товаров, значит, следует уменьшить количество денег у населения. Самым эффективным механизмом Валентину Павлову, придумавшему эту акцию, показалась конфискационная реформа. Притом внезапная, чтобы никто не успел заранее ничего наменять и спрятать.

Люди, честные труженики, копившие свои деньги годами, в одно мгновение потеряли все сбережения. Эти три дня стали настоящим адом для всех, а особенно — северян, живших от зарплаты до зарплаты и мечтавших в один прекрасный день «погреть косточки» на террасе своего домика в Сочи или в другом городе с мягким климатом.

Накопленные пять, десять, пятнадцать тысяч рублей, на которые можно купить несколько машин или хорошую квартиру, превратились в жалкую сумму.

Все наши деньги за дом тоже сгорели. До этого момента мы жили впроголодь из-за дефицита продуктов в стране и задержек зарплат. Но родители знали, что у нас есть дом — возможность в любой момент все бросить и начать другую жизнь. Эта мысль грела и давала силы. Теперь у нас не было ничего. Новая квартира, которую дали родителям в трехэтажном доме, принадлежала не нам, а государству или местным властям. Пока родители работали на Севере, они могли в ней жить.

Законы мироздания таковы: все, от крошечной клетки до жизни планеты, начинается с зарождения и заканчивается апокалипсисом. Говорят, хороший, захватывающий текст должен строиться следуя этой кривой. Эта история строится именно так, но это против моего желания. Если бы меня назначили на должность волшебника, который умеет влиять на ход событий, то я наплевала бы на увлекательность сюжета и поселила нашу семью в небольшом сибирском городке, а не в Киргизии. В небольшом уютном домике.

Папа бы занимался пчеловодством — он так много читал о пчелах и рассказывал, что это высокоразвитая цивилизация, как и дельфины. Мама бы сидела за столом, печатала на машинке новый рассказ, смотрела на отца в распахнутое окно. Колыхался бы белоснежный полупрозрачный тюль, в вазе стоял бы свежий букет сирени. Сережа… Даже не знаю, чем бы занимался брат, но он чувствовал бы себя счастливым.

А я занималась бы тем же, чем и сейчас. Музыкой! И, пожалуй, не обменяла все, что со мной произошло, на другое. И плохое тоже не обменяла бы — за счет трудностей я и стала такой, какая есть.

А родители не успели «стать».

«Все, через что ты проходишь, подготавливает тебя к тому, о чем ты просил». Да, возможно, но это работает только для живых.

У каждого, как бы тяжело ему ни было, есть шанс, что все испытания — это живительный огонь в кузнице, который делает «изделие» прочнее. Пока живешь, все может перевернуться, поменяться, словно в компьютерной игре. Все горести, страхи и комплексы могут обернуться твоей суперсилой.

Пока ты жив.

Вернемся к нашему «апокалипсису». Это были еще не все сюрпризы. В начале апреля этого же, девяносто первого года, проснувшись утром, мы узнали, что все продукты подорожали в три-четыре раза, и, испугавшись, что завтра все станет еще дороже, побежали в магазин.

И действительно, уже в августе, после путча, благодаря стараниям премьер-министра Егора Гайдара цены поднялись еще в семь-восемь раз, тогда как зарплаты выросли всего лишь на тридцать процентов. Люди пришли в ярость, по городам прошла волна забастовок.

В начале декабря девяносто первого года руководители РСФСР (Борис Ельцин), Украины (Леонид Кравчук) и Белоруссии (Станислав Шушкевич) подписали Беловежское соглашение о прекращении союзного договора.

СССР как единое государство официально перестал существовать.

Чубайс придумал выдавать заработную плату «по бартеру» — промтоварами. Каждый мог выбрать, будто из чудесной шкатулки, все, что пожелает (и на что, разумеется, хватит заработанных за последние полгода или год денег, ведь задержки по зарплатам были именно такие).

Бывало, выдачу заработной платы задерживали и на три года. Тот, кто зарабатывал много, брали машины (в то время уже иномарки), импортные холодильники. Мои родители, помню, притащили китайские целлофановые куртки, десять утюгов и что-то еще — то, что осталось на складе выдачи после того, как там побывали «верхи». Все «хорошее» отдали в первую очередь руководителям — крупным и мелким начальникам.

Эти китайские вещи еще долго хранились у нас в коробках. Родители надеялись, что горнинцы согласятся обменять свои вещи на наши. А лучше — на еду. Но никто не хотел меняться, у всех в домах и квартирах стояли точно такие же ящики, полные ненужного барахла. Таким образом правительство погасило свои долги по зарплате рабочему люду.

Мои родители выглядели так, словно из них вытащили стержень. Правительство «придумало» ваучеры и предложило населению покупать их. Ваучер стоил двадцать пять рублей. Но ваучер не имел ценности сам по себе. Его реальная стоимость зависела от региона и конкретной приватизационной ситуации на конкретном предприятии. Ваучер давал лишь право что-то купить при приватизации. Таким образом, началась приватизация государственных и муниципальных предприятий.

Что могли купить родители, как и другие простые люди, на свои несчастные ваучеры? Эту систему опять придумали для того, чтобы богатые стали еще богаче. Чубайс даже не пытался оправдываться. Позднее он писал: «Мы не могли выбирать между “честной” и “нечестной” приватизацией, потому что честная приватизация предполагает четкие правила, установленные сильным государством, которое может обеспечить соблюдение законов. В начале девяностых у нас не было ни государства, ни правопорядка… Нам приходилось выбирать между бандитским коммунизмом и бандитским капитализмом».

В 1998 году будет еще один сюрприз — курс рубля по отношению к доллару обвалится в три раза. Доллар вместо шести рублей поднялся до двадцати. Накопления россиян вновь обесценились. Но люди, уже получившие прививку недоверия к правительству семь лет назад, ничему не удивлялись. Каждый выживал как мог.

Мама решила еще побороться и попытаться вытащить нашу семью из ямы нищеты. Она скопила несколько своих и папиных зарплат и купила акции «Гермес-Союза» и месторождения «Ветренское», которое через некоторое время признали банкротом. Мама писала в различные инстанции: сначала узнавала, потом требовала вернуть деньги. Сохранилась стопка ее черновиков вперемешку с ответами. Если коротко и своими словами: «Компании больше нет, мы не несем ответственности, компенсация не положена».

«Гермес-Союз» тоже ни разу не выплатил дивиденды. Сначала они пропали с радаров, а сейчас на сайте пишут (уже на протяжении нескольких лет), что «принято решение в этом году не выплачивать» и тэ дэ и тэ пэ… Акции мама хранила всю жизнь. Иногда, глядя, как я пытаюсь наскрести деньги на аренду квартиры, принималась снова и снова искать информацию в интернете о «Гермес-Союзе». Надеялась, вдруг произойдет чудо.

После того как мамы не стало, я выкинула акции — символ всего зла, всех издевательств, надувательств, которые пережили люди. После дележки народного достояния — земель, промышленных предприятий и прочего — многие из простых тружеников сломались окончательно.

«В Москву, в Москву…» — мечтали героини Чехова, задыхаясь в тине провинциальной жизни, но не имея воли из нее выбраться.

Как могло получиться, что люди, которые, в своем большинстве, приехали на Север для того, чтобы заработать деньги, — жили без них, на грани выживания, в надежде получить всю сумму сразу и уехать, уехать туда, где тепло?

Уехать мечтала каждая семья. Но тех, кто уезжал, — было очень мало. И не только потому, что все находились в заложниках и ждали свою зарплату. Спустя десятилетия люди пускали в ледяную почву невидимые корни, прирастали душой к Северу. Мечты оставались мечтами, потому что многим северянам и сейчас страшно в одночасье поменять образ жизни, переехав на юг. Наши родители находились в том возрасте, когда, обжегшись на молоке, дуешь на воду, боишься рисковать и начинать все с чистого листа.

Когда кто-то из поселка уезжал, тут же волной пробегала новость: «Ивановы уехали». Больше ничего не говорилось — и так все понятно. Каждый сразу представлял маленький уютный домик, плодовые деревья, озеро… В наших ледяных речках летом купаться нельзя. Но многие северяне, мечтая о теплых странах, в то же время не хотели никуда уезжать. Они считали, что красивее места, чем Север, нет на земле. Если копнуть глубже, то не страх нового стал препятствием отъезду, а страх покинуть Север, покинуть его и скучать…

Однажды, когда мы с папой ездили в тайгу, я, собирая грибы, вышла к огороженной колючей проволокой территории. За проволокой все заросло травой, валялись старые доски. Я хотела пролезть между проволокой и осмотреть место, но подолом платья зацепилась за колючки, начала выпутываться и распорола ногу. Прибежал отец, забинтовал мою рану. Но шрам остался на всю жизнь. Эту отметину я называю «северным шрамом», и когда он попадается мне на глаза, я почему-то улыбаюсь, а на душе теплеет. Хотя шрам этот еще называю страшным именем ГУЛАГ.

Тех, кто жил больше пяти лет в Магадане или маленьких поселках по Колымской трассе, любовь к этим местам не отпускает никогда, это проверено.

И сейчас, спустя двадцать девять лет жизни в Сибири, я считаю себя северянкой. Но понимаю, что нет смысла приезжать в гости к моему Северу. Навестить поселок Горный не смогу, наверное, морально. Он давно уже брошен людьми, как и другие маленькие поселки, временные поселки… Как будто в нашей жизни есть что-то постоянное. Страшно посмотреть на разрушенные дома и выбитые окна своей малой родины.