Трудности взросления

Благодаря общим увлечениям мы с папой, несмотря на его вспышки агрессии, сблизились и держались вместе. Выбирались куда-то, если у него намечался выходной, а я не лежала в больнице.

«Он устал, поэтому срывается на меня», — сказала я себе, простив его в душе.

Папа однажды мне сам рассказал, что у него до нас уже была семья в Кемерове: жена и дочь Альбина, которую он очень любил. Но жена ему изменила, и он ушел от нее, перебрался на Север. Иногда я пыталась представить эту девочку: «Как ей живется, без папы? А если бы он не развелся с той женщиной, то и я бы не родилась? А вдруг и мои разведутся, и у папы появится еще одна, третья дочка, а меня он бросит? Нет, такого не может быть».

В тайгу на «запорожце» за ягодами, грибами, иван-чаем и шиповником он старался часто не ездить — боялся медведей. Решившись на такую вылазку, папа тщательно собирался, проверял машину, а то и вовсе все отменял:

— Юля, давай мы с тобой сегодня лучше разберемся в схеме из «Моделиста-конструктора». Хочу сделать металлоискатель, чтобы мы могли в походах находить что-то интересное. Помнишь, старинную монету нашли в Киргизии? А вдруг тут, на Колыме, несколько тысяч лет назад жила высокоразвитая цивилизация?

А если мы все-таки ехали, то всю дорогу папа был сосредоточен и молчалив. Он не разговаривал за рулем, только во время остановок. Собрав ягоды, шишки и грибы, подготовившись к долгой зиме — закатав варенье, насушив трав и грибов, — мы с чистой совестью ехали на рыбалку.

Погружаясь все глубже и глубже в детство, мне удается откопать то, что, казалось, позабыла. Вроде бы можно рыть дальше, память-археолог уже нашла в этом месте старинную монетку. Однако она снова отодвигает аккуратно почву в этом же месте — вдруг там еще и кусочек керамики?

Мне это напоминает создание «картин» из открыток, советские самодельные панно: покупаешь на почте три одинаковых, разрезаешь их на ровненькие сантиметровые полосочки, а потом наклеиваешь на основу по три одинаковых полоски от одного края до другого. Получается панно, удлиненное в три раза. Например, не просто медведь художника Зарубина, а «М-м-м-е-е-е-д-д-д-в-в-в-е-е-е-д-д-д-ь-ь-ь».

Так я и «продлеваю» воспоминания, радость встречи с чем-то подлинным. И вот вслед за закидушками в почве памяти виднеется рог с цепочкой, висевший на ковре: говорят, он для вина, но видел ли этот рог хоть капельку? А за рогом раскапываю модные в то время чеканки — выбитые на металлическом листе изображения. За чеканками — картина «Аленушка» Васнецова, мамина любимая.

Мама вздохнула, увидев иллюстрацию этой картины в журнале:

— Когда я была маленькая, репродукция «Аленушки» висела у нас дома. Я всегда хотела, чтобы меня называли Аленкой. Так и вышло — потеряла я своего братца…

Что я могу сказать в свое оправдание присяжным заседателям? Могу словами Юнга: «Если у нас нет глубин, какие у нас могут быть высоты?» Так что продолжу копать.

Как я упоминала, мы с папой с какого-то времени увлеклись фотографированием и большую часть свободного времени уделяли этому хобби. Мы не могли фотографировать все, что захотим, — пленка дорогая, а на ней всего тридцать шесть кадров. Поэтому папа обычно долго «приноравливался», выбирал ракурс, прежде чем нажать на кнопку.

Однажды он купил себе черный чемоданчик с фотооборудованием, и мы принялись впервые «настраивать» его: разложили и расставили на столе в моей комнате ванночки для проявки фотографий, бачок, фотоувеличитель с объективом, фонарь с красным фильтром, кадровочную рамку, щипцы, фотобумагу, валики, глянцеватель.

Папа показал мне кассету, куда вставляется новая пленка. Продавалась она («Тасма» или «Свема») отдельно, упакованная в черную светонепроницаемую бумагу, пластиковую тубу и картонную коробочку.

— Вставлять пленку в кассету нужно в полной темноте, поняла? — посвящал меня папа в свои премудрости. — Давай потренируемся на уже отснятых пленках. Важно, чтобы ни один лучик света не проник, иначе засветишь.

— Так?

— Да, молодец. Теперь вставляй кассету с пленкой в фотоаппарат. Не урони его, он бешеных денег стоит. Вот отснятая пленка, сейчас мы ее проявим. Намотаем тоже в темноте на эту спираль и поместим в специальный светонепроницаемый бачок. Теперь можно выйти на свет, залить в бачок проявитель.

Это только начало длительного процесса. Один раз в месяц, в ночь с субботы на воскресенье, мама позволяла мне не спать и мы с папой проявляли очередную пленку.

Однажды он предложил сфотографировать меня в разных нарядах.

— Станешь взрослой, посмотришь, меня вспомнишь. А то фотографий, где ты одна, почти нет.

Я обрадовалась — необычно! Как Аллу Пугачеву и Софию Ротару фотографируют для журналов!

Сначала папа фотографировал меня у пианино. Для этого случая я облачилась в темно-синее платье из люрекса. В нем я выступала на концертах музыкальной школы. Затем придумала сфотографироваться в образе солистки одной из рок-групп — видела картинки на кассетах Сережи.

Кассеты русских и зарубежных исполнителей лежали у Сережи в картонной коробке и сосуществовали рядом вполне мирно. Каждый школьник, переписывая музыку с кассеты на кассету, прилежно копировал иностранные названия групп и старался не ошибиться: The Beatles, Ace of Base, Dr. Alban, C. C. Catch, Boney M., Modern Talking, Metallica, Scorpions.

Названия русских групп писать было гораздо легче: «ДДТ», «Кино», «Алиса», «Звуки Му», «Ария», «АукцЫон», «Коррозия металла», «Машина времени», «Парк Горького», «Крематорий», «Мумий Тролль», «Наутилус», «Несчастный случай», «Пикник», «Рондо».

Подростки упивались расцветом советских и иностранных музыкальных коллективов. Кассеты с мелодичными авторскими песнями чередовались с альбомами «соловьев» экстремального вокала с большей или меньшей степенью «тяжести».

Брат недавно вернулся из армии, отслужив на Украине. Мама, счастливая, уставшая от двух лет переживаний за Сережу, старалась его привести в чувство. Он и раньше не слыл разговорчивым, а после армии и вовсе стал каким-то «собранным», напряженным в любое время дня и ночи. Папа под эту лавочку вспоминал истории из своей службы:

— А вас заставляли одеваться, пока горит спичка? Это сколько секунд? Я успевал.

Периодически папа подтрунивал над Сережей, вспоминая его промахи:

— А ты что, на самом деле уснул на вокзале, проспав поезд с Украины? Так отбил бы телеграмму. Мы бы деньги выслали на другой билет. А так ты две недели на попутках добирался до Москвы, голодный, без денег, мать извелась вся.

Сережа улыбался и отмахивался:

— Да ничего, пап. Что я, маленький, что ли, деньги просить у родителей?

Он брал магнитофон или гитару и уходил в «будку», старое пристанище пацанов. Девушка, с которой Сережа впервые поцеловался на скамейке, не дождалась его из армии. Мы помнили Сережу влюбленным, когда он играл вечерами на гитаре песни из репертуара Высоцкого и Цоя. Теперь же он ходил растерянным. Но что делают в таких случаях родные?

Итак, Сережа ушел, мама готовила обед. По случаю возвращения сына из армии она раздобыла две свежих картофелины, лук и половинку капусты. Я наряжалась для фотосессии в «рокерский» костюм.

Ничего подходящего из одежды дома не нашла, поэтому накрасила губы в шахматном порядке черным карандашом для глаз, надела длинную облегающую джинсовую юбку, лифчик от купальника и армейскую фуражку брата. Так меня и запечатлел папа, сделав несколько кадров.

Вскоре он засобирался: «Бульдозер сломался, надо починить».

— Толь, а обедать? Опять ты работаешь «за себя и за того парня»!

Эта присказка использовалась в нашей семье нередко, потому что работать «за себя и за того парня» родителям приходилось постоянно. У всех работников регулярно болели дети или они сами недомогали, а выполнение плана никто не отменял.

Я тогда переоделась в домашнюю одежду и вышла помогать маме. Она молча помешивала борщ.

— Мам, лук порезать? — я пыталась прощупать почву, понять, в чем провинилась.

— Секс-бомба ты. Сейчас уже секс-бомба. А что будет из тебя потом?

Эти слова она сказала спокойно, без упрека. Может, даже с сожалением. Меня они резанули неожиданным словом «секс». До этого мама никогда не говорила его мне. А если произносила, разговаривая с папой, то в контексте обсуждения жизни некоторых звезд советской эстрады, с шуточной интонацией, говоря не «сэкс», а «секс». Как бы понарошку, безобидно. А тут — хлесткое, взрослое «сэкс», да еще и «бомба»…

Я сделала вид, что пропустила эту фразу мимо ушей, но пыталась сообразить: это хорошо или плохо? Может, это значит, что я красивая? Но «бомба» по смыслу связана с войной… Так и не определив ничего для себя, я решила подумать об этом завтра, как Скарлетт О’Хара.

Может, мама ревновала отца ко мне? Обижалась на то, что мы с ним вроде команды, что ездим вдвоем на природу. Но мама сама всегда отказывалась ехать с нами.

И она же сама учила меня красить губы блеском:

— Покажи свою гигиеническую помаду. А, ну я так и думала. У тебя столбик, видишь, сточен прямо. Так красятся только безалаберные девушки и женщины-торопыги. А у меня посмотри какой…

Мама доставала из сумки свою алую с мерцающими блестками помаду и показывала свой столбик, аккуратно закругленный. Помады у мамы заканчивались быстро, и как только я начала получать стипендию в училище, всегда откладывала деньги на новую для нее. Она радовалась подарку. Я радовалась больше, чем мама, и покупка помады для нее вошла в традицию.

Вскоре к помаде присоединились бижутерия, украшения с самоцветами, сумки, тени, кремы, платья, продукты. Чем взрослее я становилась и чем больше зарабатывала, тем больше могла купить подарков для мамы. Но мне хотелось, конечно, подарить ей что-то огромное, а не все эти вещи. Мне хотелось, чтобы она вообще жила всегда в достатке и улыбалась, каждый день улыбалась мне.

Чувствовалось, что мама всем сердцем любит Сережу, «рвет за него душу», как выражался папа, раздражаясь от такой «щенячьей нежности».

«Сережа ведь мальчик… Он не так часто, как я, бывал дома. В детстве он гулял после школы на улице до вечера с друзьями. Ушел служить в армию, затем уехал учиться в техникум. Съехал от родителей в свою квартиру», — объясняла я себе некоторую отстраненность мамы от меня. Хотя, судя по поведению брата, он не осознавал особого отношения мамы к себе. По крайней мере, мы с ним никогда об этом не говорили.

Мама старалась проявлять любовь к брату так, чтобы отец не замечал. Иначе он начинал злиться за то, что мама, мол, балует его, выделяет. Я могла бы, по идее, ревновать маму к брату, как это бывает в семьях с двумя детьми, но не испытывала ничего подобного. Мне самой хотелось сделать Сережу счастливее, я всегда гордилась братом. Во мне все переворачивалось, когда ему попадало от отца.

«Лучше бы мне влетело, — думала я, — девочкам не так сильно достается, как мальчикам».

Медленно перелистывались дни, а утро по-прежнему начиналось с напоминания о том, что тут «степь да степь кругом». Мамины детские присказки постепенно поменялись на другие. Если раньше в хорошем настроении она спрашивала: «Дочка, дочка, где крючочки?», а в плохом лаконично командовала: «На горшок и спать», то позже в хорошем настроении она трогала мой лоб, называя меня в шутку мелколобиком, а в плохом — укоряла за вечно растрепанные волосы: «Волосогрызка!»

Я взрослела, и меня уже не увлекали мультфильмы про Болека и Лелека, песика Рекса, Крота, лисенка Вука и Марию Мирабеллу. Но мы с братом всегда ждали очередную серию «Ну, погоди!».

Среди девочек произвел фурор фильм про Алису Селезневу. Теперь каждая мечтала походить на эту фантастическую сильную личность. Надо сказать, что фантастикой увлекались все — и дети, и взрослые. Читали как детские и подростковые книги («Незнайка на луне», «Баранкин, будь человеком!», «Девочка с Земли», «Приключения Электроника»), так и «универсальные» («Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Остров погибших кораблей», «Гиперболоид инженера Гарина», «Аэлита», «Плутония — земля Санникова», «Туманность Андромеды», «Тайна двух океанов», «Понедельник начинается в субботу»). Мы упивались вымышленными мирами и на всю ночь забывали о своей реальности.

Взрослые знали, что если их ребенок взял в руки книгу с новым фантастическим романом, то уснет только под утро. Строжились, правда, если ловили с фонариком под одеялом, но эти облавы происходили скорее для проформы.

В одной книге я прочитала, что когда случается ядерный взрыв, то на скалах, мостовых и домах остаются темные или светлые силуэты людей, отпечатки в их последнюю секунду жизни. Атомное световое излучение настолько мощное, что «фотографирует» объект, оставляет изображение тени для потомков: «Посмотрите, что вы наделали…»

Это явление получило название «Тень Хиросимы». Такими же тенями со временем становились мои воспоминания о днях детства, когда мы всей семьей бывали в тайге с собаками Дружком, Жулькой или Дашкой. Когда мы смеялись все вместе над одной из наших семейных шуток: «Смешинка в рот попала», «Ой, перестань смешить, уже щеки болят!».

Родители с момента возвращения нашей семьи из Киргизии регулярно писали «челобитные» с просьбой об улучшении жилищных условий. Надеялись, что им дадут квартиру в одном из домов, так как из этих квартир кто-то регулярно уезжал «на материк». Но, видимо, родителей считали «мелкими пешками», и мы оставались в бывшей конторе.

Сережа устроился работать на прииск. Мы считали каждую копеечку, и родители обрадовались, что в семье появился еще один кормилец.

Жизнь нашей семьи, несмотря на трудности, раньше казалась мне логичным, последовательным мультфильмом, похожим на детские рисунки, где мы вчетвером стоим у домика, светит солнышко, а из трубы кудрявится дым. Сейчас же на эту картинку будто бы брызнули несколько пятен, обмакнув кисть в грязную воду.

Знаком, что началась черная полоса, стала крыса. Родители ушли в кино. Тогда принялись открывать видеосалоны, где показывали фильмы 18+, и мама с папой решили посмотреть, что это за салоны, что за фильмы такие. Фильм назывался «Греческая смоковница».

Я осталась дома одна, села за кухонный стол, разложила учебники и приготовилась делать уроки. Почувствовав легкое мягкое прикосновение к ноге, я заглянула под стол и увидела большую крысу с длинным лысым хвостом. Она не походила на тех мышат, которых я когда-то наряжала, и была настолько неприятного вида, что внутри у меня все похолодело.

Я замерла, боясь, что крыса вцепится в мою ногу. Мама рассказывала, что если крысу загнать в угол, она может кинуться и в лицо. Так я сидела, пока крыса что-то вынюхивала и ела крошки под столом. Спустя час, а может, два она ушла в щель дома. И началось…

В журнале «Музыкальная жизнь» мама вычитала, что в Новосибирске есть специальная музыкальная школа для одаренных детей при консерватории, и внезапно купила билеты на самолет.

Мы с ней полетели в Новосибирск. Да так неожиданно, что я даже программу для экзамена не подготовила толком. «В руках» после нескольких месяцев «простоя» из-за лежания в больнице было только то, что играла на экзамене в музыкальной школе.

Новосибирск мне не запомнился совсем. Тогда я никак не могла предположить, что этот город станет моей второй родиной, что однажды я буду давать уроки выпускникам этой школы, которые хотят стать композиторами и готовятся к поступлению в консерваторию.

Экзамен тоже не помню, как и людей, принимавших его. Помню только чей-то голос в темной комнате с роялем:

— Откуда вы говорите, из какого поселка? Это где такой? На Колыме? И что, там есть музыкальная школа? А, ездит в другой поселок? Вы знаете, у нас занимаются дети с пяти лет. Есть, конечно, дети и из других городов. Они живут в интернате при школе.

«В интернате?» — ужаснулась я, вспомнив интернат брата. А голос продолжал:

— Кроме специальности и других музыкальных дисциплин в нашей школе дети изучают и общеобразовательные предметы. Но у нас большой конкурс! Чтобы к нам поступить, надо с пеленок готовиться к этому событию, заниматься у лучших педагогов. Или же считаться юным дарованием, что бывает крайне редко. А вы, откуда вы говорите?..

После этой поездки я решила внутри себя, что абсолютно заурядна в музыке, и заодно, оптом, припомнила себе остальные свои недостатки. «Родители восхищаются не мной, а чужими детьми, — думала я, — детьми из телевизора, когда те поют, танцуют, рисуют».

— Юля, посмотри, какой талантливый ребенок, — говорят они.

Для меня это звучало как укор: «Посмотри, а ты так не можешь. А мы так на тебя надеялись! Мы столько сил в тебя вложили!»

Сначала требовалось заслужить, чтобы приняли в пионеры, и мы «заслуживали»: сдавали макулатуру, переводили бабушек через дорогу, пусть даже и машина по ней проезжала раз в день.

А теперь что сделать, чтобы любили родители? Мне думалось: «Может, они по моей вине ссорятся? Надеялись, надеялись на меня, а я их подвела — не поступила в специальную школу…»

— Мам, а дети эти, одаренные… Им же по семь лет, по двенадцать. Как они живут без родителей? Они навсегда же там…

— Почему навсегда? Они возвращаются домой на летние каникулы. Ты, если бы поступила, тоже приезжала бы к нам летом. Взрослая ты уже… В других странах замуж в этом возрасте выходят. Я в двенадцать лет все хозяйство вела, младшему брату нянькой стала и училась еще, — разочарованно говорила мама.

Второе странное для меня событие случилось летом.

Папа почему-то поехал в отпуск в Сочи один, без нас с мамой. Хотя каждому взрослому ежегодно оплачивали авиабилеты, а детям разрешалось путешествовать бесплатно. Или же детям тоже оплачивало дорогу предприятие, где работали их родители.

Когда папа вернулся через месяц, бодрый и загорелый, то в нашем альбоме появилась новая фотография. На ней папа, весь в капельках воды, стоял у поручня бассейна, собираясь выйти из него, улыбался, смотрел прямо на нас,— а на нем были одни обтягивающие плавки. Раньше в нашем альбоме не водилось фотографий папы в плавках. В спальне, когда выключали свет, родители ругались громким шепотом о том, «с кем там гулял папа». Мама опять засобиралась разводиться с ним, в очередной раз.

Она смотрела на меня и говорила:

— Вот ты ни на кого так не похожа, как на мамашу твоего отца! А она — гулящая! Ишь, аристократка, хоть бы поинтересовалась, как живет ее внучка!

Еще мама предполагала, что, если я так похожа на бабушку, значит, немецкий — у меня в крови. Поэтому она и отдала меня учить этот язык, и в школе мы с маленькой группой ребят, отделившись от большинства «англичан», следили по учебнику за приключениями Шрайбикуса.