Замороженные куклы

Разглаживаю фантики утюгом. В этой стопке — мятые и грязные, их оставляю «на потом». В стопке гладеньких набралось приличное количество. На этом фантике нарисована принцесса.

Таких я рисовала в школе, в конце тетрадей. Все одноклассницы рисовали примерно одинаковых принцесс: удлиненный полукруг лица, шея, плечи и руки, декольтированный верх платья, над которым виднелся силуэт чайки, изображающий пышную грудь.

Рукава у платьев, какие хочешь: узкие и длинные или в виде фонариков. Дальше — важный момент рисования юбки. Она обычно в виде колокола. Теперь от верха колокола ведем линии в стороны, вроде двух «шторин» — так в нашем представлении выглядело самое роскошное бальное платье.

Теперь детали: цветочки на платье, шнуровка на корсете… Большие глаза с длинными ресницами, нос в виде двух точек, губы бантиком, прямые или волнистые волосы, корону можно и с фатой (можно себе ни в чем не отказывать, все лучшее — сразу).

Ну а там кто на что горазд: жабо, мантия, перья, сумка в руках, два треугольничка у подола платья… Как «что это»? Туфли, разумеется.

Принцев мы не рисовали. Зачем? Если у принцессы есть такое платье, принцы найдутся, их не надо материализовывать. Потому что рисование принцесс — не что иное, как визуализация женщины, королевы, какой хотела бы стать каждая из нас. Самоидентификация, слияние души с женской сущностью, телом, в котором мы родились.

Я рисовала таких принцесс, кажется, долго. Ну, еще умела рисовать львенка из мультфильма «Как львенок и черепаха пели песню» и слона (вид сзади).

Сережа рисовал гораздо лучше меня, особенно Волка из «Ну, погоди!». А вообще, все обожали срисовывать. Или, что проще, обводить. Прислонишь страницу из журнала к оконному стеклу, приложишь поверх тетрадный листик, и обводи себе на здоровье. Позже можно и раскрасить.

«Долго ли, коротко ли сказка сказывалась…»

По общепринятым меркам, с куклами я играла долго. Мама мне уже лет в двенадцать делала замечания, что, мол, пора прекращать.

— Мама, ну я же не играю уже с ними. Видишь, я шью им одежду, учусь шить. Учу их музыке.

Мама вздыхала:

— Тебе свойственно затягивать жизненные этапы… В твои три с половиной года ты уже разговаривала вовсю, но все еще требовала у меня грудь. Бывало, смотришь на меня хитро и, при этом жалостливо, молчишь. Я даю тебе грудь, ты сосешь… А я со смены пришла, спать хочу! И только я собираюсь сказать тебе: «Давай, дочка, заканчивай…», а ты мне: «Дугую!» Другую грудь, значит, требуешь.

— А ты что? — спрашиваю, пытаясь представить себе эту картину.

— Что-что… Посоветовалась на работе с женщинами… Мол, как только Юльку не отучала, даже горчицей мазала, а ей хоть бы хны. Они сказали кефиром помазать. Представляешь, обычным кефиром. Потому что ты его не любила. Помогло! Сразу же перестала просить.

Неловко как-то было слушать про это. Про мамину грудь. У меня и у самой тело теперь напоминало не пупсика, а ватную игрушку «Снегурочка». Когда мне исполнилось двенадцать, мой организм сообщил о том, что теперь я, если бы жила в других странах, где девочки рожают в этом возрасте, могла это сделать. Мама мне до этого события кратко разъяснила суть, чтобы я не пугалась:

— А то я слышала, некоторые девчонки по незнанию думают, что у них открылось внутренне кровотечение, что они умирают.

В этот день мама меня научила трюкам оборачивания ваты медицинским бинтом, но тут же выдала старую застиранную простыню:

— Старые простыни в хозяйстве не залеживаются, это роскошь. Так что стирай каждый вечер в тазике, суши на спинке своей кровати, там незаметно будет.

Панцирные, на которых мы с братом любили прыгать, давно заменили кровати, перевезенные контейнером из Киргизии, «из прессованных опилок», как про них говорила мама.

— Иногда можно кипятить в этой специальной кастрюле, — продолжает мама, — эта простыня тебе год прослужит.

Все понятно. Прибавились лишние хлопоты к учебе в двух школах. Плюс не прекращающаяся на протяжении пяти дней тянущая боль в животе. Еще и переживания на уроках — все ли в порядке с формой?

Должно быть, с этого времени мама стала относиться ко мне по-другому, не как к ребенку. Так-то ничего особо не изменилось. Раньше она пыталась меня приобщить к хозяйственным делам в форме игры, приговаривая вроде бы ни к кому не относящуюся фразу «мама работает, а дочка помогает», которая означала, что пока мама чем-то занята по хозяйству, я не имею права играть, а должна помогать ей.

Правда, если она не в настроении, то косясь на меня, сидящую в кресле, роняла:

— Ты же не хочешь быть как те две откормленные дочки из сказки «Золушка»? Если нет, то иди пол помой.

Теперь же она лаконично перечисляла, что мне нужно сделать по дому самой.

То, что другим людям женского пола приносило неудобства на протяжении нескольких дней раз в месяц, для меня вылилось в целую проблему. Женские дни, начавшись, не хотели заканчиваться на протяжении месяца, а то и двух. Мама заваривала крапиву, и я пила этот зеленый безвкусный отвар литрами. Не видя результатов, мама отвела меня в поселковый медпункт, больницу-то у нас так и не построили.

Мужчина в белом халате, разузнав подробности, пожал плечами:

— Соэршэнно непонятно отчего нарушения… Думаю, все наладится. А если не наладится сейчас, то наладится, когда девочка выйдет замуж, такскать. Эслишто, выпишу вам направление в районную больницу, на госпитализацию. Сколько, вы говорите, продолжается? …Сколько?!

Я не могла понять, как штамп в паспорте может повлиять на избавление от недуга. Но таким образом я стала постоянной пациенткой больницы поселка Ягодное, родильного отделения. Куда еще прикажете отправлять подростка, как не в единственную больницу в районе, тематически связанную с женщинами? Районный центр Ягодное я не помню, не гуляла по нему. Сразу по приезде кто-то из родителей потихоньку вел меня до больницы, а когда выписывали — забирал.

До истории с больницами у меня было две-три куклы. Зато теперь папа, навещая меня, привозил каждый раз новую. Таким образом, я стала невероятно счастливым обладателем пары десятков кукол — начиная от пупсиков, заканчивая большими дебелыми пластиковыми девочками, с разной длиной волос, но примерно с одним выражения лица: «Ой, а что тут происходит?» Они, конечно, были не немецкие. Моргая своими круглыми беззащитными глазами, они жаловались мне, перебивая друг друга:

— Я себя не чувствую!

— Мы такие одинаковые…

— У нас пустая голова с искусственными волосами!

— Я умею говорить лишь одно слово!

— Моя голова слишком большая для этого тела!

— А у меня наоборот — слишком маленькая!

Меня как раз выписали из больницы, я стояла возле кровати и осматривала подданных. Они сидели в рядок у стены, прислонившись к ковру, висевшему на стене. «Словно слепые щенки Жульки — те тоже не понимали, кто и что они есть. Только какую-то часть собак съедят старатели, пустив шкуры на шубы, а часть — замерзнет на улице. А моим куклам ничего не грозит. Почти ничего…» — думала я и утешала их:

— Я спасу вас. Я вас буду замораживать, когда не играю с вами, когда уезжаю в больницу, чтобы вы не чувствовали себя одинокими. Чтобы вы ничего не чувствовали. Я соберу из вас одну, идеальную куклу.

Так я открыла для себя еще один способ игры с куклами: складывала их в мешок и выносила в тамбур, пристроенный папой к дому.

Зимой температура в тамбуре была такая же, как на улице, она доходила до минус шестидесяти градусов. Как только я заканчивала делать уроки, то заносила мешок домой, размораживала кукол и комбинировала их части тела и головы друг с другом в поисках приемлемого варианта.

Тут мне помог журнал «Моделист-конструктор». С помощью нехитрых приспособлений и резинок я смогла соединить даже не совсем подходящие по размеру детали.

Собрав пластиковые части тел в более-менее гармоничных кукол, я наряжала их, рассаживала на крышку пианино и пару часов играла для молчаливых слушательниц детские песни, объясняла темы из сольфеджио, демонстрировала выученное для музыкальной школы задание. Так, незаметно для себя, я подтянула все музыкальные предметы и даже забежала вперед на полгода.

Не только куклы, но и мама любила послушать все, что я научилась играть на фортепиано. Часто после работы она просила меня исполнить ее любимую. Я затягивала, аккомпанируя себе, романс Гурилева:

Матушка, голубушка,
Солнышко мое,
Пожалей, родимая,
Дитятко твое.
Словно змея лютая
Сердце мне сосет
И целую ноченьку
Спать мне не дает.

Но едва я начинала, как она засыпала, сидя в кресле.

Мама призналась однажды, что ей больше всего нравились первые строчки, где я вроде бы к ней обращаюсь так ласково…

Брат ни разу не попрекнул меня за многочасовую игру гамм и этюдов, за многократное повторение одной и той же музыкальной фразы. Хотя он часто находился рядом, за фанерной стенкой, — сидел на своей кровати. Двери в бараках не ставили, поэтому между моей комнатой-залом и его кухней-прихожей фортепианный звук гулял вольготно.

Когда меня выписывали из больницы, «женские дела» у меня прекращались на полгода. Я отдыхала телом от бесконечных тянущих болей, когда не знаешь в какую позу лечь или сесть. А мама почему-то огорчалась. В эти месяцы она меняла тактику и поила меня теперь не крапивой, а травами с противоположным эффектом.

Так как эта тема — мой недуг — нас здорово объединила, мама предложила называть ее «делишками», чтобы не смущать мужскую часть нашей семьи и не смущаться самим.

— Как делишки? — спрашивала она у меня, когда звонила по телефону в больницу.

— Идут потихоньку, — отвечала я маме, радуясь в душе такой нашей «партизанской» игре и тому, что мама уделяет мне внимание.

Да, менструацией это называется. Месячными! Я даже сейчас, в своем возрасте, испытываю неловкость от произнесения некоторых слов. Потому что я — ребенок Советского Союза? Или у всех так? Именно из-за чувства стыда и не удается людям нормально поговорить друг с другом. Именно из-за такой мелочи распадаются семьи — из-за стыда показать свою уязвимость, из-за страха выглядеть нелепым и смешным.

Почти весь переходный возраст — период бунта, как говорят, — я провела в палатах с бледно-зелеными стенами, наблюдая за жизнью беременных женщин. Меня не лечили особо, только ежедневно ставили капельницу с витаминами, чтобы мой цвет лица хоть немного порозовел после большой кровопотери. В такие периоды я и сама напоминала отвар крапивы.

В дни, когда легчало, я помогала женщинам разных возрастов что-то подать, дойти до туалета. Эти женщины напоминали мне жучков, которые, упав на спинку, не могут перевернуться. Других девочек моего возраста я тут не встречала.

«Здравствуйте, мама, папа и Сережа! Мне живется хорошо. Кормят хорошо. Сегодня давали на завтрак кефир с булкой (фу, кефир), на обед — суп из лапши, а на ужин — гречку с подливкой. Медсестра мне сплела рыбку из капельницы. Я плакала, скучала по вам, а она пришла, взяла мою капельницу и сплела рыбку золотую. У рыбки вместо глаз колесики, которые крутят, чтобы капли падали медленнее или быстрее. А плавники и хвост длинные и кудрявые, тоже из капельницы. Еще она мне обещала сплести чертика и ручку, чтобы писать вам письма. Папа, если у тебя есть проволока любого цвета, привези мне, пожалуйста, я буду плести корзину и сплету набалдашник на ручку для коробки передач тебе в бульдозер. Соскучилась. Жду ответа, как соловей лета. Ваша дочь Юля».

Примерно такие письма я передавала той же медсестре, чтобы она скинула в почтовый ящик.

Помня ту простыню, выданную когда-то мамой мне на год, в один из дней я решилась на воровство. Мама мне всегда говорила, что воровать и врать — два страшнейших преступления. Но подумалось: «Может быть, мама обрадуется, если я возьму немного пеленок из больничного шкафа и передам ей? Они же ничьи, государственные. Папа же приносит домой иногда какие-то железки в мазуте, кладет их под кровать или у печки на кухне. Говорит, что это ничьи…»

Пеленки лежали в общем шкафу и предназначались для рожениц и меня. Я окинула стопки неопределенного бледно-буро-розового цвета с запахом больницы — хлорки и неведомых лекарств — и взяла несколько. Когда приехал папа, я ему передала пакет для мамы, приложив письмо и рисунок. Через две недели папа приехал снова, с баночкой картофельного пюре и котлеткой. Он вернул мне этот пакет:

— Мама велела передать их обратно. Сказала, что нам не надо. Просила, чтобы ты так больше не делала. Хорошо?

Хорошо. Ну, почти хорошо. Я позже сворую еще разок. Селедку на рынке. Когда буду учиться в консерватории, когда прижмет от голода настолько, что мысли о сочинении своей музыки и разучивании произведений великих классиков вытеснит другая мысль: «Что бы съесть?»

Эта селедка, упавшая на грязный асфальт Центрального рынка, пролежит там полчаса, пока я буду решаться подойти и взять ее, смотрящую на меня немигающим глазом с укором: «Грешишь?»

— Что упало, то пропало, — оправдывала я себя, вспомнив дворовую поговорку. А дома от стыда и съесть не смогла, отдала соседкам по общежитию.

Хотя у меня воровали частенько. В детстве пропадала бижутерия, подаренная папой, во времена студенчества однажды ко мне в комнату общежития заглянула девушка из швейного техникума (она пришла в гости к соседкам) и украла сто долларов на черный день. Позже, когда я начну жить в съемных квартирах, доступ посторонних к моим вещам прекратится, и воровство обернется различными случаями мелкого и не очень мошенничества.

Навскидку могу вспомнить три. Первая история — когда я отдала деньги за газовый котел, а «газовщики» испарились. Вторая — когда я «купила» кухонный гарнитур на «Авито», заранее выслав деньги на карту, чтобы продавцы безбоязненно доставили мне гарнитур из массива дерева домой. И третий — когда я отдала сразу всю сумму сантехникам, тоже найденным в интернете, за работу и материалы, а сантехники пропали.

Об этом я со временем стала думать так: «Это старая вода из моего сосуда уходит, чтобы освободить место новой. Это меня жизнь так учит смирению». Работает и другой способ в виде известной фразы, обращения к Богу: «Спасибо, что взял деньгами». Но каждый раз все же я прикидываю мысленно, делаю работу над ошибками: где и что я сделала не так? За что бумеранг возвращается ко мне неприятными людьми или событиями?

Если мир вокруг меня зеркалит все, что происходит во мне самой, то лучше вовремя понять, почему жизнь выглядит как ощерившийся волк или трусливый шакал. Нужно лишь отмотать ленту своего «фильма» немного назад и найти «брак».

— Очень мало железа в крови, — констатировал каждый раз врач, глядя на мои анализы, и все не отпускал меня домой. А когда наступал наконец день выписки, он размашисто писал в справке «ювенальное кровотечение», и я получала не только свободу, но и бонус — освобождение от физкультуры на весь учебный год.

Слово «гормоны» или словосочетание «гормональный сбой» ни разу не упоминалось. Выдвигались версии «переохлаждения» и «стресса». И только в двадцать три года, когда какая-то женщина мне посоветовала обратиться в женскую консультацию Новосибирска, где мне прописали курс гормонов, мой цикл наконец нормализовался.

— Последствия жизни на Севере, — подытожил врач, — но раз вы уже переехали в Сибирь, северных выплат вам за ваши девятнадцатилетние мытарства никто не даст.

«Так вот она, оказывается, какая жизнь! Нормальная жизнь без тянущих болей, без хлопот и беспокойств, о которых не принято говорить и жаловаться друзьям», — думала я в этом возрасте.

Ну да, это же не ветрянка или аппендицит, чтобы похвастаться перед подружками и получить порцию сочувствия, которое немного похоже на любовь.