«Запорожец»

С десятилетнего возраста я завороженно смотрела по телевизору на родимое пятно нового правителя — Горбачева. Его должность теперь называлась не Генеральный секретарь ЦК КПСС или Председатель Президиума Верховного Совета СССР, а просто и емко — Президент СССР.

Горбачев, судя по всему, настроился действовать решительно и не собирался покидать свой пост через год. И действительно, стоило мне встретить свое двенадцатилетие, как правительство страны обрушило на головы людей слово «перестройка». Курс на нее провозгласили на Пленуме Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза.

— То есть получается, — рассуждал папа, — мы строили, строили, а оказалось, что все не то? Не то пальто? Не так построили фабрики, заводы, не так делали хлеб, выращивали коров, не так шили платья, не так писали романы, все не так? А как надо было?

В своем докладе Горбачев ратовал за «решительное преодоление застойных процессов, слом механизма торможения, создание надежного и эффективного механизма ускорения социально-экономического развития советского общества». А конечную цель перестройки обозначил расплывчато, как «обновление всех сторон жизни страны, раскрытие творческого потенциала социалистического строя».

Для этого руководство страны решило заручиться поддержкой советского народа. Поэтому объявили политику гласности, подразумевающую возможность свободного обсуждения ранее замалчиваемых тем.

«Отныне можно говорить все!» — обещали нам по телевизору, подразумевая, что нас за это не сошлют на Колыму.

При этом, как мы поняли, желательно говорить все, но в определенных рамках. Такую «гласность» трудно было назвать «свободой слова», но это я поняла, когда выросла.

Опаснее лжи — полуправда, это волк в овечьей шкуре. Потихоньку все, раскрепостившись, стали шутить на тему Советского Союза, начали раскрываться факты про сталинские лагеря, деяния Ленина. Люди поверили, что сытая жизнь возможна только при капитализме, а все, что было у них до этого, — тюрьма.

Началось внедрение экономических реформ, направленных на «капитализацию», от которых жизнь становилась все хуже. При этом активисты в крупных городах выходили на массовые митинги и демонстрации против «прогнившего» Советского Союза. У нас никаких митингов не проходило — что с нас было взять, кроме золота. Да и то не наше, государственное.

— На реформы надейся, а сам не плошай, — мудро рассуждала мама.

В начале ноября я ввалилась в буфет к маме и принялась ждать, когда снег на ресницах растает и станет возможным их разлепить, открыть глаза «в полную силу». Мама держала в руках пачку лотерейных билетов.

Несмотря на то, что она уже не работала на улице и не мыла золото, руки ее оставались в таком же состоянии, ведь те огромные буфетные лотки, в которых лежали готовые продукты питания, она ежедневно отвозила в столовую и там драила.

При каждом завозе лотереек ДОСААФ в буфет мама покупала несколько штук по пятьдесят копеек. Не просто покупала. Она просматривала все номера в пачке и искала особый знак, намек вселенной.

— Юля, смотри, я выбрала лотерейки. Если сплюсовать все цифры на этой, то получится шесть, твоя дата рождения. А на этой, глянь, цифры девять, ноль, пять вначале — день Победы. Считай дальше — триста четырнадцать, число Пи. Надо брать этот билет!

— Мам, может, хватит их скупать, а? Ползарплаты тратишь…

— Боженьке надо помочь совершить для нас чудо! Выбери один из четырех, это тебе подарок на день рождения.

И я, не глядя, взяла билетик.

Прошел месяц. Папа читал московскую газету, в которой оказалась таблица с результатами розыгрыша.

— Оля, тут таблица лотерейная, ты же вроде покупала билеты?

— Ой, а я запурхалась и забыла! Проверь, они на холодильнике лежат.

Сверяя номера наших билетов с результатами, папа тихо сказал:

— Оль… Я, наверное, ошибаюсь. Посмотри сама.

Мама подошла, взяла из папиных рук билет и газету. Сверила номер.

— Толя, может быть, в газете опечатка? Тут напечатан наш номер, а напротив написано: «“Запорожец” последней модели».

Оказалось, что мы, живя в этом мизерном поселке, спрятавшемся в глубинах магаданской тайги, выиграли «запорожец». Спустя некоторое время нам пришло письмо, что машину можно забрать в Магадане. Папа съездил туда и вернулся на бежевом, небольшом и смешном Рожажопце, как мы его сразу окрестили.

Наша семья стала, так сказать, мобильной.

За десятки лет папа привык работать на бульдозере, его ценили в поселке. Но он очень боялся водить «запорожец». До появления «подарка судьбы» мы ездили только на мотоцикле с люлькой, исключительно вокруг поселка. Поэтому близлежащие сопки изучили вдоль и поперек. Но все жители поселка ходили в одни и те же места — туда, где нет болот и зарослей стланика. Придешь, бывало, а кусты уже все обдерганы, грибы срезаны. С появлением машины мы стали уезжать дальше — в тайгу, где есть дорога.

Мама в свободное время предпочитала поспать, брат ездил на мопеде с друзьями в тайгу, а мы с папой вдвоем открывали для себя новые уголки щедрого Севера.

Надо сказать, что папа любил технику и разбирался в ней. Всю свою жизнь он возился с мопедами, мотоциклами с люлькой и без оной. Ни один из них он не купил новым, а собирал из запчастей в гараже. Гараж этот находился рядом с нашим домом-конторой, его папа построил и считал «мужским клубом». На стенах гаража висели в ряд вырезки с портретами фотомоделей в купальниках. Манекенщицы, принимая самые замысловатые позы, вроде как рекламировали эти самые купальники.

На «запорожце» мы стали ездить на рыбалку. Папа мечтал купить удочки, но пока мы с ним сделали закидушки из лески, с крючком и грузилом из свинца. Приехав на место, мы надевали на трехлитровую банку пластиковую крышку с прорезью крест-накрест, загибали края внутрь, а в саму банку кидали кусочки хлеба и устанавливали ее в воду — туда, где водятся мальки. Оставалось ждать. Комары кишели над нами, собирались темным облаком над головой, прокусывали даже плотную одежду. Что ж поделать… Если бы на Севере не водились комары, то его называли бы Раем.

Мальки заплывали в банку, а выплыть уже не могли. Затем мы брали эту банку с мальками, шли на берег реки, расставляли удочки-закидушки на некотором расстоянии друг от друга. Папа нанизывал мальков на крючки и закидывал в речку.

К леске каждой из закидушек он заранее привязывал колокольчик. Поэтому в ожидании мы просто кемарили, то есть спали, привалившись к большому камню или стволу дерева.

Иной раз мы приезжали домой с пустыми руками, но довольные, напитанные природой. А иногда привозили налимов, хариусов, горбушу с икрой. Когда случался большой улов, папа выстилал багажник целлофаном и мы складывали рыбу туда.

Больше, чем поместилось бы в морозилку нашей «Бирюсы», мы никогда не ловили. В таких поездках папа учил меня ориентироваться на местности по деревьям, звездам, показывал, как разводить костер из коры деревьев и как себя вести, если встретишь медведя.

Одна из поездок не удалась: мы с папой поссорились. На него с утра напала опять эта его меланхолия, переходящая в агрессию, и он в таком настроении поехал со мной в тайгу, где начал активно «прессинговать»: поучать и «подкусывать», безжалостно надавливая на мои болевые точки. Я думала, что дотерплю до дома, не расплачусь, и молча смотрела на закидушки. Не думаю, что во время моего переходного возраста у него находились весомые поводы называть меня «трудным подростком»…

Мы уже ехали обратно, когда папа, раздраженный моим молчанием, начал давить еще больше, и у меня вырвалось несвойственное моему лексикону слово.

— Козел! — крикнула я, и тут же меня обдал жар: как можно было назвать так отца, уму непостижимо!

Папа почему-то никак не отреагировал. Может, от неожиданности. А меня еще лет десять при воспоминаниях о поездке мучал стыд от этой моей дерзости.